Глава 33

…стучали колеса поезда, напевая простенькую, но на редкость навязчивую мелодию. Она мешала уснуть, и Анна поневоле прислушивалась к иным звукам. Вот хлопнула дверь где-то далеко, кто-то покинул купе. Вот раздался и стих смех.

В вагоне первого класса было людно.

За стеной говорили. Тихо. И Анна не могла различить слов. Она хотела, пусть подслушивать этот разговор было неприлично, но… ее мучила странная обида.

О ней забыли.

Она вновь стала не нужна. И это было понятно, ведь тем двоим было о чем поговорить, но понимание не спасало. Обида душила, нашептывала, что вряд ли стоило надеяться на нечто большее, что Анна изначально обречена на одиночество.

А если бы она умерла тогда, во младенчестве?

Если бы… не счастливый случай?

Или несчастный?

— Мучительно, — сказала она Аргусу, который притворялся спящим. Он вытянулся, заняв почти все место от окна до самой двери. — Не знаю, способен ли ты чувствовать хоть что-то…

Она поняла, что не уснет, но лишь больше растревожится и села.

За окном было темно, и в темноте этой изредка мелькали огни глазами диковинных зверей. Грохотали колеса. Вагон покачивало, но теперь это покачивание вызывало приступы дурноты.

Анна накинула домашний халат.

Аргус поднялся.

— Не думаю, что в этом есть хоть какой-то смысл, — Анна провела пальцами по сухой чешуе. — Но… ты, пожалуй, прав. В одиночестве мне нынче тошно.

Она выглянула.

Коридор был пуст и сумрачен. Поблескивали металлом таблички на запертых дверях. Темная ковровая дорожка казалась почти черной. Слабо шевелились шторки на окнах. Захотелось вдруг воздуха, нестерпимо, так, что Анна поняла, что еще немного и задохнется. Она попыталась открыть окно, но не вышло.

Дышать.

В груди полыхнуло болью, а воздух, окружавший Анну, сделался густым и тягучим. Она метнулась к другому окну, к третьему…

Не выходит.

Горло сдавило. И каждый вдох давался с трудом. И Анна понимала, что времени у нее почти не осталось, почти… вдруг рама вместе со стеклом захрустела, поддаваясь. И Анна, чувствуя, что времени вовсе не осталось, налегла на нее всей тяжестью своего тела. Хруст усилился, посыпалось стекло и вдруг что-то ухнуло, рухнуло под нею, вываливаясь в темноту, унося с собой саму Анну.

Она хотела закричать.

Не успела.

Замерла, еще силясь удержаться, но понимая, что вот-вот провалится в эту безоглядную, беспросветную тьму.

Она слышала далекий рык.

И боль, пронзившую запястье, ощутила.

Был рывок, опрокинувший ее на спину. Чьи-то встревоженные голоса. Грозный рокот Аргуса… и кажется, она смеялась. Сидела на полу, прижимая к груди разодранную руку, и смеялась, смеялась, счастливая от того, что жива.

— Целителя, — этот голос оборвал смех.

Анну подняли.

И кажется, Аргус замолчал, признавая право этого человека прикасаться.

— Самоубийц только не хватало…

…она услышала это четко и удивилась. Кто самоубийца? Она? Анна и не думала, не собиралась… смех сам собой угас, сменившись болью в руке. А еще страхом от понимания, что она и вправду едва не погибла. Но… как?

Целитель, невысокий благообразного вида господин, с рукой управился на раз.

— Будет болеть, — предупредил он, косясь на Аргуса, который вел себя на редкость смирно, хотя и взгляда с чужака не спускал. И в нечеловеческой этой внимательности виделась Глебу тень разума.

— И капельки успокоительные все ж примите, — закончив перевязку, целитель тщательно вымыл руки, взмахом руки отпустил полового с рукомойником и полотенцами. Он натянул белоснежные перчатки. Поправил манжеты на рубашке. — Хорошие капельки. Многим дамам помогают.

— Я не собиралась… покончить с собой, — тихо произнесла Анна, которая выглядела растерянной и несчастной. В светлых волосах ее блестели мелкие осколки стекла, и надо бы попросить, чтобы помогли его вычесать.

А еще умыться.

И… должна же быть горничная в вагоне? Или хоть кто-то…

— Конечно, конечно… не собирались. Но порой и такое бывает, что человек не собирался, а оно как-то вдруг да и вышло… само собою… женский пол весьма впечатлителен. Порой диву даешься, что творится в прекрасных головах, — целитель поклонился. — Утречком я вас еще проведаю и рекомендации выпишу. Воспоследуйте, будьте уж любезны… и вы, милейший, приглядите за вашей… родственницей.

Он коснулся пальцем цилиндра, который в нарушение всех писаных и неписаных правил снимать не стал. И поклонившись низко, правда, в том Глебу привиделась скрытая издевка, отбыл.

А капли остались.

Флакон темного стекла, перевязанный на горлышке синей лентой, на которой крепился бумажный квиток. Лента была завязана бантиком, и это отчего-то раздражало.

— Я… действительно не собиралась, — Анна подняла руку и коснулась горла. — Я… просто не спалось. Я решила выйти… пройтись.

Глеб решился и вытащил-таки серебристую искру стекла из волос.

— Простите…

Она кивнула.

— Там стало нечем дышать. Я не знаю… раньше со мной такого не бывало. Просто вдруг… я поняла, что вот-вот задохнусь. Я хотела открыть окно, но все были заперты.

— Они изначально не открываются.

— А это… — Анна будто его не услышала. — Оно вдруг пошатнулось, и я решила, что могу выдавить, что… мне просто нужен был воздух, а окно вдруг… вниз… и я следом. Я… я не знаю. Он меня спас.

Спас.

Несомненно. И уже за это Глеб был готов простить твари ее ехидную ухмылку.

— Я уже… потом. И смеялась почему-то. Не понимаю.

— Позволите?

То, что Глеб услышал, ему совершенно не понравилось. Он коснулся бледной шеи, на которой тоже виднелась царапина. Ее целитель не стал ни убирать, ни мазать, и царапина уходила куда-то вниз, под ворот ночной рубашки.

Синеватая кожа.

Бугорки позвонков. И тьма, которая все так же спит. Проклятье по-прежнему росло, но медленно. И оно, пусть и вцепившееся в позвоночный столб, не поднялось выше третьей пары ребер. Стало быть, проблемы с дыханием не от него.

А… от чего?

Искр в волосах было много. И выпутываться они не желали.

— Что вы делаете? — поинтересовалась Анна.

— Стекло выбираю. Я попрошу сестру, чтобы помогла вам…

— Не стоит.

— Спать со стеклом…

— Не уверена, что я хочу спать, — она зябко повела плечами. — Знаете, я… понимаю, что умру. Что давно должна была умереть, однако как ни странно жива. Но это долго не продлится. Еще месяц? Или год?

— Скорее пару лет, если ничего не делать. Как ни странно, ваше проклятье довольно спокойно…

Он заставил себя сосредоточиться не на искрах стекла, не на прохладной коже Анны, но на темноте, которая окружала ее мягким облаком…

Редким облаком.

Почти истаявшим.

Если бы получилось… когда бы исчезновение заметили? Или не исчезновение, но разбитое окно? Поезд не стал бы останавливаться, это факт. Пока прибыли бы на место, пока доложились бы в жандармерию, пока…

…ее бы нашли. Сутки, двое, трое… и нашли бы, но вот поле к тому времени развеялось бы.

— Вас прокляли, — Глеб хотел убрать руки, а вместо этого осторожно провел пальцем по царапине. — Больно?

— Рука ноет. А… нет, ничего, я понимаю, что это хорошо… что жива хорошо.

Хорошо.

— И знаю, что прокляли.

— Нет, это другое проклятье. Недавнее.

…слабое, даже не проклятье, а скорее… паутинка, которая дезориентирует. Ошметки ее стремительно таяли, но Глеб готов был поклясться, что при всей своей кажущейся простоте, заклятье не принадлежало к числу общедоступных.

Слишком изящная угадывалась конструкция.

— Ваш зверь…

— Вел себя спокойно.

Стало быть, постороннего воздействия не ощутил.

— Кому это нужно? — Анна тоже коснулась шеи. И его руки. Пальцы у нее оказались ледяными.

— Понятия не имею.

— Вы думаете, что меня…

— Побудьте здесь, — Глеб встал. Заглянув в купе, он убедился, что Елена никуда не исчезла. Она сидит, вцепившись в молитвенник, глядя в черное окно. Увидев его, Елена привстала и вновь села.

— Отдыхай, — сказал он сестре. — Я… буду рядом.

Два окна.

Темные рамы. Темные стекла. Заперты надежно, впрочем, как и прочие, которые Глеб проверял порядка ради. А вот то, которое провалилось… стекло убрали. Окно попытались кое-как заткнуть тканью, а для надежности у провала поставили полового.

— Ваша милость, не положено…

Глеб сунул пять рублей, уточнив.

— Прыгать не собираюсь. Список пассажиров есть?

Купюра исчезла в рукаве.

— Справим. Еще чего?

— Не мешай.

Он коснулся дерева, уже понимая, что увидит. Все та же дымка, та же тень, но на сей раз воздействие было мощным. И верно, на дерево сложно повлиять, тем паче такое, плотное, пропитанное особыми составами, замедляющими гниение.

Но и оно теперь рассыпалось трухой от малейшего прикосновения.

— Это что ж, — половой вытянул шею. — Оно же ж… вы же ж… новехонький вагон! Два года как справили! Вона, еще позолоту не обновляли даже! Диваны стоят цельненькие, не потертые… а туточки…

— Доложишь, — позволил Глеб, вытирая руки.

…и вновь закрыл глаза, призывая силу, которая откликнулась сразу, будто и ждала. О да, она слышала все…

Тень заклятия.

Тлен.

Простенькая цепочка рун, которую нанесли сразу на раму, подпитав силой. Пара часов и стекло само бы вывалилось.

…манок.

Его голос почти не слышен. И выходит, если бы не сработало то, самое первое, проклятье, Анна все равно подошла бы к окну. Или не она? Или все-таки…

— Сколько пассажиров едет?

— Так… семеро, — половой наблюдал за Глебом с ужасом в очах. Он тоже чувствовал тьму и желал бы оказаться подальше от странного, пусть и весьма щедрого мага.

— Это помимо нас?

— Нет, ваша милость. Это вы с вашею дамой будете. И вторая дама, которая едва не самоубилась…

— Она не пыталась самоубиться.

— Конечно, ваша милость, — поспешно согласила половой. — Так… еще в третьей купе офицеров двое. Это пятеро. И дама одна с компаньонкой. Они в первой. Как сели, так и не кажутся. Только ужин велели принести. Брали паштет из гусиной печенки. Жаркое по-охотничьи с трюфелями. Икорочки опять же и так, по малости…

— И больше не выходили?

— Как есть, так нет! Дамочка еще капли приняла. Я аккурат забирал поднос, когда капалась. Дюже ароматистые.

…то есть, неизвестная дама отошла ко сну.

Глеб кивнул и, протянув еще пятерку, велел:

— Список. Не забудь.

— Само собой, ваша милость… прям с утреца и…

— А про остальное забудь.

Вряд ли у Глеба выйдет доказать наличие чьего-то злого умысла.

— А… окно как же? Старшой дюже гневается. Платить-то кто будет?

— Скажешь, пусть подойдет утром. Выпишу чек.

Не хватало, чтобы Анну по таким пустякам беспокоили. Ей и без того досталось. Глеб прошелся по коридору, задержавшись у дверей тех купе, которые были заняты. Он не особо рассчитывал на удачу. Кто бы ни пытался убить Анну, он не оставил бы столь явных следов.

Офицеры не спали.

Судя по голосам, шла игра в карты, да и было там отнюдь не двое… гости? Оно, конечно, не запрещено, но изрядно осложняет дело.

— И гостей в список добавь, — Глеб остановился у полового. — Кого знаешь, по именам, кого не знаешь — описание. Подробное. Ясно?

Ответом был кивок.

Анна не спала. Она забралась на купейный диван с ногами, закрутилась в плотную ткань платья, и выглядела до того несчастной, что появилось желание немедля обнять ее.

— Болит? — вместо этого спросил Глеб.

— Болит, — согласилась Анна, баюкая руку. Тварь положила голову на диван, наблюдая за хозяйкой немигающим взглядом.

— Может, капли все-таки… нам ехать еще часов пять. Успеете отдохнуть.

Она покачала головой и пожаловалась:

— Я от них долго хожу сама не своя. И… не хочу больше спать. Совсем не хочу. А вы… вы идите, вас… ждут.

— Подождут. Я вас одну не оставлю.

— Право слово…

— Вас пытались убить, Анна. Теперь я совершенно в этом уверен. И более того, дело не в случайном порыве. Кто-то весьма тщательно готовился к вашей смерти.

Не верит.

Она слишком хорошо воспитана, чтобы позволить сомнениям отразиться на лице, но Глеб все равно понял: не верит.

Он и сам, если бы не видел тьму, окружившую Анну, не поверил бы.

К ней ведь никто не прикасался. Аргус не позволил бы. И зверь приоткрыл темный глаз, едва заметно кивнул, соглашаясь, что совершенно точно не подпускал к хозяйке подозрительных людей.

И неподозрительных тоже.

Как тогда…

— Вы здесь ничего не находили? — Глеб осмотрел купе. Обращаться к силе было бесполезно, если и был носитель, то следы на нем давно уже истаяли. Тогда что?

Стандартный «семейный» вариант первого класса. Красные сафьяновые диваны, действительно, выглядели почти новыми.

Столик.

Софитки в потолке, свет которых был тускловат, а потому сам потолок гляделся темным. Бронзовая лампа с алым, в тон диванам, абажуром. Ковер.

Газета.

— Ваша? — поинтересовался Глеб. Он пытался вспомнить, покупала ли Анна газету и когда?

— Нет, — она потерла руку о руку, хотя в вагоне было довольно-таки тепло. — Здесь лежала. Я думала… их везде…

Не везде.

— Вы брали?

— Пролистала. Там сплетни только и государственные дела. Я ничего не смыслю в государственных делах.

— Я тоже, — Глеб взял газету и поднес к носу. Пахло бумагой и типографской краской. И ничем больше. Но… в его купе газеты совершенно точно не было.

— Но зачем? Зачем кому-то нужно меня убивать, если я и так… скоро.

— Разберемся, — пообещал Глеб, устраиваясь напротив. — О чем вы думаете?

— Я? Да… не знаю, обо всем и сразу. Еще отец… я все-таки буду считать его отцом. Он любил меня. И заботился. Может, если бы не знал, что я чужая, любил бы сильнее, но… как уж вышло. Он говорил, что в голове у женщины столько мыслей, что удивительно, как эта голова сама собой не раскалывается.

Глеб улыбнулся.

— А вы? Вы о чем думаете? Ваша сестра…

— Собирается отойти ко сну. И я, пожалуй, останусь с вами.

— А она…

— Убивать ее причин нет.

— А меня есть?

— Выходит, что есть…

— Но какие? — Анна вскинулась было, но тут же поморщилась от боли и пожаловалась. — Дергает. И ноет. Меня в детстве как-то укусила собака. Не бродячая. Она жила на заднем дворе и я ей даже еду носила. Кости. Я думала, что мы с ней дружим, но как-то она меня укусила. Тоже, к слову, за руку… отец сильно ругался. И уколы делал болючие. А собака пропала. Мне кажется, ее убили. Глупо теперь вспоминать о какой-то собаке?

— Не знаю.

— Мне жаль ее. И еще знаю, что Аргус меня спас, что он бы не причинил вреда.

Ее голос ложился на стук колес странной долгой песней.

…не стоит увлекаться.

…это ведь так просто, позволить себе слабость. И еще слабость. И еще одну, и когда он сам станет слабым, тьма напомнит о себе.

— И отчего-то мне совершенно не хочется искать их.

— Кого?

— Моих настоящих родителей. Ведь, если подумать, я появилась лишь затем, чтобы принять чужое проклятье. Я вообще не должна была выжить, но выжила. И теперь… что теперь?

— Ничего.

— Я себе тоже так говорила, вот только… поверить не получается.