Глава 34

Поезд прибыл в девятом часу утра.

И о прибытии возвестил протяжным гудком. Пыхнул паром, стравляя излишки его, пугая мальчишек, которые обжили пути и порой вовсе наглели, кидая в вагоны щебень. Мальчишек гоняли, да только были они юркими и быстрыми, не чета городовым.

День выдался смурной.

Небо с сединою. Солнце поблекшее. И ветер, что поднялся с моря, принеся на отяжелевших от воды крыльях дождь. Он не то, чтобы шел, скорее уж накрапывал, заставляя людей морщится от неудобства. Зонты о такой марать не станешь, как и делать вид, что его, дождя, вовсе нет.

Анна почти успокоилась.

Под утро ей даже удалось задремать, и в том она подозревала Глеба, который, несмотря на бессонную ночь выглядел весьма бодрым.

Анну мутило.

От ноющей боли, охватившей руку. От страха, который заставлял крутить головой, силясь в толпе приехавших вычислить того, кто желал ее, Анну, убить.

Может, это офицеры?

Веселы. Хмельны. Говорливы. Они помогают спуститься двум девицам того легкомысленного вида, который говорит многое, но проводник привычно отворачивается, за что получает на чай. Девицы смеются. Офицеры шутят.

Или вот почтенная старушка с компаньонкой? Тоже девица, но совсем иного толку. Серая, будто пылью припорошенная. В платье простом, пожалуй, даже чересчур простом. Единственным украшением его — белая полоска кружева на воротничке.

Девица обеими руками сжимает кофр. А старушка что-то ей говорит.

На старушке платье богатое, из тяжелого темного бархата, сшитое по последней моде. Морщинистую шею украшает тройная нить жемчуга. На пальцах блестят перстни. Она покрикивает и на компаньонку, и на грузчиков, и на пухлого господина, встречающего их.

Зачем ей убивать Анну?

Зачем вообще кому-то убивать Анну?

Она коснулась Аргуса, который держался у ноги и, словно чувствуя страх Анны, скалился на всех.

— Не понимаю, — тихо произнесла сестра Глеба, которая старалась держаться от зверя подальше. — Как вы вообще… можете… прикасаться к нему?

— К кому?

— К нему, — она указала на Аргуса. — Он же неживой.

— Знаю.

— И вам совсем не противно?

— Нет.

— Вы знаете, из чего их делают? Из костей и… плоти… кто-то взял живую собаку и убил ее, чтобы… чтобы использовать ее… кости.

— Что за чушь, — Глеб, отошедший было, чтобы решить вопрос с багажом, вернулся. — Кто тебе рассказал подобную ерунду?

Щеки Алины вспыхнули румянцем, запунцовели и уши.

— Это… это не ерунда… ты же… помнишь… что… и как…

— Помню, — Глеб вздохнул. — Однако наука давно уже ушла вперед. Да, кости используются, но лишь для изготовления форм. Убивать нужды нет. У Имераторского географического общества огромная коллекция всякого рода костей. Впрочем, сейчас многие предпочитают работать со стандартными образцами, а их и вовсе можно заказать в любой мало-мальски приличной лавке. Специализированной, — уточнил Глеб. — Что касается плоти, то ее выращивают искусственно. Такая плоть прочнее, устойчивей к гниению, да и в принципе… ни один взрослый и пребывающий в здравом уме некромант не станет гоняться за бродячими собаками.

Прозвучало, пожалуй, резко.

И Елена смутилась.

А еще отступила, будто пытаясь спрятаться за Анну, что вовсе было… странно.

— Прошу прощения, — Глеб подал руку. — Нам пора. Елена, ты остановишься у меня. Временно. Если тебе не понравится, мы решим, где ты хочешь жить. Анна, я отправлю к вам целителя. Буду рад, если сегодняшний день вы проведете у себя.

Иного Анна и не планировала.

Она чувствовала, как возвращается усталость. Все же в ее годы бессонные ночи не проходят даром.

— Чудесно. Дамы, весьма надеюсь на ваше благоразумие…

…капли Анне все же пришлось принять.

Стоило остаться одной, как ожил страх. И собственный дом показался вдруг ненадежным. А если кто-то в отсутствие Анны пробрался?

Оставил еще одно заклятье?

Или не заклятье.

Или…

Она коснулась горла, однако ничего не произошло. Зазвенел колокольчик над дверью… и шелохнулись листья на розовых кустах, приветствуя хозяйку.

Зашелестел плющ.

…а если в доме? Кто-то спрятался и ждет ее…

— Нет, — Анна решительно тряхнула головой. — Так продолжаться не может. Мне следует успокоиться. И отдохнуть.

Она заставила себя дышать ровно.

— Отдохнуть. И успокоиться. Верно?

Аргус зевнул, всем видом показывая, что тоже не откажется вздремнуть.

— Вот и я так думаю… так, но сперва…

Капли растворились в молоке, придав ему горький привкус. Зато и боль отступила, как-то сразу и вдруг, а следом потянуло на сон. И Анна не стала сопротивляться. Она лишь надеялась, что сон будет без снов.

…разбудил ее стук.

И еще звон стекла.

И голос.

— Анна! Я вас видела! Я знаю, что вы дома! Господи, Анна…

— Она невозможна, — пробормотала Анна, с трудом отрывая голову от подушки. Голова не болела, рука, что характерно, тоже. И было почти неплохо.

— Анна? С вами все в порядке? Отзовитесь, или… или я позову Олега, и он сломает эту защиту… и нам не будет совестно! Мне так совершенно точно не будет совестно!

— Иди, скажи ей, что я жива, — пробормотала Анна, пытаясь пригладить волосы, которые торчали дыбом. И вообще вид у нее был не самый подходящий для визитов.

Аргус щелкнул челюстью.

И нехотя поднялся.

Обернулся на Анну.

— Иду, — вздохнула она. — Жаль, что ты не способен говорить. А с этой защитой… надо что-то сделать.

Аргус качнул хвостом. Согласен был.

— Анна! — Ольга подпрыгнула. — Господи, я уже испугалась, что вам стало дурно! И только поэтому… скажите, меня очень было слышно?

— Очень, — не стала лгать Анна и калитку отворила.

— Матушке донесут… вы ведь не злитесь на меня, нет? За тот вечер? Он был ужасен. Я понимаю… матушка, она… порой совершенно не желает понимать, что мы живем в другом мире!

— В каком?

На Ольге был темный брючный костюм весьма мужского вида, правда, строгость его несколько смягчал розовый галстук.

— В современном, в котором пора отринуть эти замшелые сословные предрассудки. Представляете, она запретила мне с вами встречаться.

— Как вижу, запрещать вам что-либо бесполезно.

— Верно, — Ольга рассмеялась. — Не вижу причин, почему я должна отказываться от общества единственного человека, который мне интересен, только потому, что у него нет титула? Ну вот скажите, что дает титул?

— Не знаю.

— И я не знаю… а вы уезжали, да? Я вчера хотела заглянуть, но мне сказали, что вас нет.

— Кто?

— Мальчик. Такой… светленький. Забавный. Ему нос разбили и он здесь в кустах прятался. Я нос залечила и мы почти подружились. Еще он рассказал, что моего темненького некроманта зовут Алексей. Красивое имя. Я все думаю, как с ним познакомиться. Нет, нет, я знаю, что девушки не должны первыми проявлять интерес. Но, помилуйте, это так скучно, сидеть и ждать… тем более, что если ничего не делать, то ничего и не будет. Так дедушка говорил…

— И как?

— Никак… там такая защита стоит… только все равно, говорят, им не поможет.

— Кто говорит?

— Матушка… не подумайте, что она плохо к некромантам относится… хотя… в последние годы они с дедушкой не очень ладили, но она уверена, что весьма скоро их уберут. Кто захочет купить дом на улице, где живут некроманты?

Ольга отмахнулась от пчелы и вздохнула:

— Я бы ему рассказала, только он уехал. — Ольга вздохнула. — Потом вернулся. И опять отбыл. Такой хмурый… наверное, из-за убийства.

— Какого?

…нового.

Тело лежало в подвале, в круге, где, следовало признать, смотрелось вполне себе гармонично. Сероватая кожа сливалась по цвету с серым же камнем, темные волосы прилипли к лицу, будто пытаясь сдержать крик из раззявленного рта.

Запекшаяся кровь скрыла рисунок двуглавого орла.

— И как давно?

— Утром нашли, — Земляной выглядел усталым и хмурым. — На берегу. И не просто нашли. Вон…

Он ткнул пальцем в короб, который стоял у стены. В коробе обнаружилось с полдюжины темных свечей, козлиный череп и какие-то кости, судя по виду — свиные.

— Ритуал? — Глеб искренне пытался вспомнить хоть один ритуал, в котором требовались бы свиные кости, но в голову ничего не приходило. С другой стороны у самоучек порой появлялись совершенно безумные идеи.

— Да нет… думаю, что скорее попытка его изобразить, — Земляной оперся на стену, запрокинул голову и прикрыл глаза. — Ее оставили не там, где первую, нет… на пристани, где рыбаки… чтобы точно нашли и увидели…

…и увидели тело, кости и черные свечи, сложив все воедино в логичной, казалось бы, схеме.

— Слухи?

— Не просто гуляют… тут… градоправитель приходил, нижайше кланялся, требуя отбыть. На Мирослава давят, чтоб он заставил нас убраться. И если бы не бляха моя… хотя, думаю, еще один труп, и меня вместе с этой бляхой посадят. Возможно, что не в камеру, а сразу на кол… или тебя. Или обоих…

Вместе с мальчишками.

Детей на погромах не щадят, а уж испуганная толпа и вовсе не способна думать.

— А самое поганое, что он это специально.

— Да уж не ненарочно, — не удержался Глеб, опустившись на колени у тела. Что-то его беспокоило в нем, но что именно?

Он убрал волосы.

Заглянул в пустые глаза, в которых против ожидания и слухов вовсе не запечатлелось лицо убийцы. Глаза пялились в потолок. Рот был раскрыт. Зубы в нем…

…и не только зубы.

Сама эта женщина, пусть и выглядела привлекательно, была куда старше Антонины. Ее зубы успели пожелтеть, а некоторые и вовсе выпали, пусть и отсутствие их и было на первый взгляд незаметно. Дрябловатая шея с тонкими морщинками. Уже наметившийся зоб.

Грудь расплывшаяся, с прожилками сосудов.

Пухловатый живот.

Темный треугольник волос на белом подбрюшье. Она вся выглядела какой-то неопрятной, несмотря на выкрашенные алым ногти.

— Ее убили для нас, — Глеб поднялся с колен. — И из-за нас.

— Вот! — Земляной оживился. — Значит, мне не примерещилось. Но скажи, почему ты так решил? А то ведь мне не поверили, дурачком считают. И не просто, а опасным, таким, который приятеля безумного покрывает. К слову, ты знаешь, что твоя тайна, которая не совсем тайна, теперь всему городу известна?

Новость была… неприятной.

Нет, Глеб давно привык и к своему прошлому, и к настоящему, в котором большинству людей были известны некоторые факты его, Глеба, биографии. И к недоверию, этими фактами вызванному. И… ко всему. Но вот чтобы город…

— Она не его уровня, — он поднялся и обошел тело с другой стороны. — Те, другие, были моложе. Красивей. А эта…

— Марина Вигольская, мещанка. И из билетных, хотя при жизни любила пожаловаться на полицейский произвол. Имела квартирку на Выговском тракте, так себе нора, весьма специфически обставлена. К слову, там ее и убили. А уже резали после смерти, сразу, но все одно крови мало.

А убили ее быстро.

Перерезали горло от уха до уха, одним широким движением.

— Рисунок, если присмотреться, весьма и весьма небрежный. Незаконченный даже. Соседи ничего не слышали. В принципе, место такое, что не слышать как-то оно выгодней. Но все равно… там все кровью залито.

— Пробовал вызвать?

— Пробовал, само собой… — Земляной поморщился. — Говоря по правде, думал, спалят к лешему вместе с домом, но только камнями стекло разбили.

Он потер щеку.

— А отклика никакого. Ее убили, распотрошили, вынесли… вывезли вернее, потому как от ее квартирки до берега ехать прилично. И никто ничего, зато все вокруг теперь уверены, что это ты сделал.

— Так меня в городе не было.

— Я знаю. Ты знаешь. А остальным плевать. Мы ж отродья тьмы, мы хитрые. Мало ли чего удумать способны, чтобы взгляд отвести. Вот… честное слово, готов душу в заклад поставить, что летят докладные с требованием немедля поставить другого дознавателя. А нас с тобой в цепи и под суд… пока под суд.

— Тебя это беспокоит? — Глеб снял пиджак и кинул в угол. Расстегнул манжеты.

Закатал рукава.

Подумав, избавился и от жилета.

— Думаешь, получится?

Земляной наблюдал за ним отрешенно, останавливать не собирался, и то дело.

— Душу не вытяну.

…если уж у него не получилось, то Глебу и пробовать нечего, но помимо души есть тело, которое, если разобраться, тоже вполне себе артефакт. Просто обращаться с ним умеют немногие. И то, первое, было перенасыщено силой, в которой искать что-то бессмысленно, а вот это — другое дело.

— …а вот кое-какие эмоции… остаточный след — вполне может получится.

— Я боюсь другого, — Земляной теперь говорил очень тихо. — Императорский суд нас оправдает, любому мало-мальски толковому магу очевидно, что крови на нас нет, но толпе насрать на императора… и если придут, я не уверен, что наша защита выдержит. А еще не уверен, что… сам удержусь. Я не хочу никого убивать, Глеб. Но я живой человек. И смерти боюсь. И не хочу, чтобы меня разорвали на куски… и не только меня. Мальчишки пока ничего плохого не сделали, но ведь и их не пожалеют, а потому… если придут, я буду защищаться.

— Я тоже.

— А потом… нас ведь оправдают. И ты это знаешь. И я знаю. Нас слишком мало осталось, чтобы… так вот, там, — Земляной ткнул пальцем в потолок. — Оправдают. А вот кем мы станем… она ведь близко, тьма… совсем-совсем близко. Я ее слышу. И ты… и не получится ли так, что мы сожрем здешний городишко, а она сожрет нас?

— И что остается?

Глеб присел у тела.

Стянул один ботинок. И второй. Пошевелил пальцами, разгоняя кровь.

— Бежать — не выход, — этот разговор был нужен лишь затем, чтобы заполнить тишину, такую звенящую, такую готовую впустить в себя противный шепот тьмы. — Тем более на это явно надеются…

Глеб потер ладони.

Прикасаться к телу не хотелось. Но придется, и чем раньше, тем лучше.

— …тем более, — голос Земляного теперь доносился издалека. — Этот ублюдок за нами точно не поедет. Нет, я хочу его голову…

— Зачем?

— Для коллекции…

— У тебя нет коллекции голов.

— Будет… ты не слышал? В свете сейчас модно заниматься коллекционированием.

— Голов? — кожа была влажноватой, с теплой коркой морской соли.

— Да нет, большей частью марок. Еще вот бабочек. Но бабочек мне как-то жаль.

…она отозвалась легко.

Стоило избавиться от лишних эмоций, как потянулись чужие.

Обида.

Такая вот горькая-горькая, с легким привкусом браги. Ее варили… где-то варили, тело не сохраняло память полностью, отдельными клочками. Оно помнило легкость, которая приходила после горечи. Или тяжесть.

Боль, появлявшуюся после.

Тошноту.

…скрип кровати. Тело сверху, тяжелое, надоедливое, как и вся возня.

Холодную воду. Полотенце по коже.

Не то.

Но хорошо идет, лучше, чем когда бы то ни было, правда, печати горят, предупреждая, что силы Глеб тратит… ничего.

Ему нужно разобраться в этой памяти, где многое намешано. И снова горечь, на сей раз травяная. А следом тянущая боль. Плод выходит медленно, с каждым разом все хуже.

…обида.

…она бы хотела оставить ребеночка, хоть бы одного, но кому она сама надобна? Так к чему живое существо мучить. Ах, если бы нашелся кто, кто пригрел бы, позвал за собой… побежала бы, полетела бы, позабыла бы всю свою нелепую жизнь.

И хозяйкой стала бы куда лучше, чем иные.

И уж ценила бы.

Если и звали, то только весело время провести.

Глеб не мешал. Ошметки чужой памяти текли сквозь него, задевая собственную душу. Потом придется долго изживать их из себя.

…новый.

…красивый.

Таких у нее давно не было. Такие на Маньку если и обращали внимание, то лишь затем, чтобы скривиться брезгливо. Эти любят помоложе, почище, а лучше, чтобы вообще целок… обещают любовь неземную, а после-то…

…и за ним, небось, вереница девичьих сердец разбитых. И что-то такое тревожное, но… он обещает заплатить. Он сует двадцать пять рублей, а деньги нужны… ох, как нужны… и Манька улыбается, она гнется, небось, не переломится… заглядывает в глаза.

Жжение стало почти невыносимым, но Глеб стиснул зубы. Он держался за ту единственную нить, которая оказалась достаточно крепкой.

…а в кондитерскую не повел.

Никуда не повел.

Спешит.

Другим разом, красавица… и это небрежное слово заставляет душу вспыхивать радостью… еще красавица… остальные-то не понимают, а он увидел, понял… только все одно страх живет.

…приду позже.

Куда?

Позаботься, чтобы нам не мешали. Хороший вечер будет… обещаю… но сама понимаешь, нельзя, чтобы нас видели… общество… слухи. Помалкивай, и будешь вознаграждена…

…она ждет.

А огонь расползается по спине, будто кожа сама плавится. И тьма дышит в затылок, добавляя огню силы. Того и гляди, сожрет самого Глеба. Они могут, ему ли не знать.

…время.

Она помылась.

Она знала, что этакие любят, чтоб баба была чистой, особенно снизу. Она не поленилась согреть воды и мылом намазалась хорошим. Ее снедало волнение.

Придет ли?

Если и нет… деньги при ней.

…темнота.

И тихий стук в дверь. Радость, затопившая Глеба, стыдное предвкушение. И деньги, которые ей суют, а она прячет… еще двадцать пять рублей, немало, она уж и не помнит, когда ей столько платили. Она раздевается. А он смотрит.

Смотрит и…

…просит повернуться спиной.

Она становится к столу, чтобы было на что опереться. Все ж у богатых свои причуды. И успевает вяло удивиться, когда руки его смыкаются на шеи. Боли нет.

Совсем нет.