Глава 35

…в лицо льется вода.

Тонким ручейком. Холодная. Ледяная даже. И воду эту хочется ловить губами, потому что еще немного, и жажда поглотит Глеба, но он просто лежит, раскинув руки, и позволяет воде стекать.

Сил нет.

И опустошенность эта даже приятна. Она позволяет Глебу ненадолго представить, что он — обычный человек.

— Знаешь, дорогой друг, — Земляной наклоняется, и вода исчезает. — Я тебе как-нибудь сам шею сверну. Просто, чтобы ты не мучился.

Спасибо.

Наверное.

Возвращается способность чувствовать. Мокрую рубашку, которая прилипла к телу. Обожженную кожу. Лишь бы печати не повредило.

Тьму, которая спряталась где-то на дне души.

— Я… в… порядке.

— А то… мы тут все… в порядке. Знать бы еще в каком, — Земляной сидит рядом, на коленях, в луже ледяной воды. Впрочем, вода — не худшее, что может случиться с некромантом. Вода высохнет и все, а от крови остаются пятна.

— Я… его… зацепил. Краем. Ее. И его краем. Пить.

Земляной кивнул.

И исчез.

Глеб закрыл глаза и представил, что лежит он не в подвале, к слову, особой чистотой не отличающемся, но на морском берегу. Песочек вот, море шепчет, гонит волны… надо будет вывезти Елену. Ей море должно понравится.

…и услать ее куда подальше. В городе небезопасно. Не для тех, кто связан с тьмой.

Глеба подняли, а к губам прижалась фляга, от которой знакомо воняло травами. Укрепляющий отвар, конечно, всем хорош, но вот вяжущий его вкус во рту держится долго.

— Дед, к слову, отписался… на неделе приедет. И обозвал меня слепым идиотом.

— Значит, с ним все в порядке, — Глеб позволил себе еще немного полежать. — Если обзывается.

Он не знал, радоваться ли приезду старика, либо же готовиться к худшему. Если Земляной-старший решит, что школа — это ненужная тьме роскошь, то… ему плевать на государственные нужды. В той мере плевать, в которой позволяет клятва.

И от доводов он отмахнется.

И…

— В порядке, что с ним станется, — проворчал Алексашка. — Еще требует, чтобы я подыскал себе невесту. Род надо продолжать. А я вот… я думаю, что этот род нельзя продолжать.

Лежать надоело. И Глеб поднялся.

Не без труда. Руки мелко дрожали. И казалось, что от мышечной дрожи этой вот-вот хрустнут кости. Надо будет молока попросить, а лучше сливок. И творога. Творог, правда, Глеб недолюбливал, хотя и отдавал себе отчет в пользе оного.

— Короне, конечно, выгодно иметь под рукой таких, как мы с дедом, но… я устал. Мне всего тридцать, а я уже устал, понимаешь?

— Понимаю.

— И ты…

— И я.

— Тогда зачем школа?

Глеб пожал плечами:

— Может, затем, чтобы таких, как мы, было если не много, то достаточно. Чтобы не все на одного. Тогда, глядишь, и уставать будем меньше.

— Тебе говорили, что логика у тебя кривая?

— Говорили.

Земляной сам хлебанул из фляги и сказал:

— И чего ты видел?

— Ее глазами — ничего, она стояла лицом к стене. Он подошел сзади и перерезал горло, потом уже и расписывал. Он из благородных.

— С чего…

— Она его воспринимала. Не как просто богатого человека… то есть, он ей дал денег. Что-то около пятидесяти рублей…

— В доме нашли полтора мелочью.

— Не могли… при осмотре исчезнуть?

— Нет, следы бы остались.

— Значит, бережливый… — Глеб стянул рубашку и поморщился. Спина ныла совсем отвратно. — Глянешь?

Земляной кивнул.

И глянул. Хмыкнул.

— Поднимемся, я обработаю. Тебе надо будет еще пару поставить, пока не слетели.

— Возьмешься?

— Куда я денусь… но отписать буду должен, сам понимаешь.

Глеб кивнул.

Он понимал. И… шевельнулся в душе страх, что скоро на коже места не останется, а тьма, она подождет. Она, в отличие от людей, терпелива.

— Успокойся, — Александр положил руку на плечо. — Удержим. Или… если что… я помню, что обещал.

— Спасибо.

— Да не за что… значит, из состоятельных.

— И родовитых.

— На ощущениях?

— Да.

— Ощущения к делу не приложишь, но я тебе верю. Будем искать родовитого. Или того, кто на него похож. Вряд ли она могла бы уловить некоторые нюансы. А на курортах, сам знаешь, иногда встречаются… умельцы.

Глеб вынужден был признать, что Земляной прав.

— С другой стороны… если вспомнить девушку, то она была куда более… наблюдательной, скажем так, — Александр щелкнул пальцами. — И да, вряд ли ее с ее запросами удовлетворил бы простой купец. Нет, ей был нужен кто-то яркий, состоятельный. И ты прав, родовитый. А это значит… это значит, что нам нужен список всех родовитых ублюдков, которые обретаются в здешнем городишке.

— И не только в нем.

— Да, — Земляной поднялся первым и руку подал. — Идем. Мне там… еще кое-что прислали. В общем, стоит взглянуть.

…папки.

Серые папки, гора которых появилась на столе. Тонкие. Толстые. Одинаково безликие. Стопка их слегка покосилась, грозя в любой момент рухнуть.

— А в остальном как тут? — Глеб сел на диванчик, повернувшись к напарнику спиной.

— Тут? Ничего… почти… мальчишки опять подрались. И Калевому разбили нос.

— Илья?

— Илья и Миклош. Попытались засунуть нашего графа в нужник, но Арвис не дал.

— Арвис?

— Его боятся, знаешь?

— Не удивлен, — Глеб закрыл глаза. Прохладная мазь ложилась на кожу, обжигая этим самым холодом. И кожа теряла чувствительность, что было не просто хорошо, но даже замечательно. — После… иного… меня тоже долго сторонились.

— А еще он стал разговаривать. Почти нормально. Драться он и раньше умел… располосовал Миклошу спину.

— И теперь…

— Стригут лужайку. Ножницами. Этот наш Христодула сказал, что если у них столько сил и свободного времени, что на драки хватает, то пусть приносят пользу.

В этом имелась толика того извращенного здравого смысла, который встречался Глебу в армии.

— Мирка уверен, что братец его справится. И очень благодарен. А я вот подумал… знаешь, после этого дела, чем бы оно ни закончилось, Мирке не позволят в полиции остаться. Выживут в жандармы, как пить дать…

— Заберем?

— Заберем.

— Зачем? — боль почти отступила. Зато появился тот запах, который въестся в кожу.

— Не знаю. Пригодится. Пластун как-никак… еще старшенький девку приволок, Марии в помощь.

— Сумасшедший дом…

— Есть немного, — согласился Земляной. — Зато кормят вкусно.

Он вытер руки остатками Глебовой рубашки, которую отправил в мусорное ведро, и в этом имелся смысл: чем дальше, тем отвратней пахла мазь, и запах это въедался в ткань намертво.

— Я сестру привез… на время. Думал, что у Анны поселю, но… как-то неудобно просить стало. А съездили зря.

Глеб посмотрел на папки и с облегчением вздохнул, поняв, что у него есть еще пара минут блаженного незнания. Он рассказывал кратко, сухо, пытаясь не дать раздражению прорваться, но Земляной слишком хорошо его знал.

— Наташка в своем репертуаре, — сказал он, поднявшись. — Выходит, успела не только тебе душу выесть, но и… слушай, а ты завещание составил?

— Нет.

— Плохо… завтра попрошу Павлушу… что? Он тут пока, бесплотен, аки дух, но куда более полезен. Дела решает, пусть и твоим займется. А то ведь, если вдруг, то Наталья твоя наследница.

— Не только она.

— Сестрицу она сожрет и не подавится. Нет, Глебушка, так не пойдет. Я про все не спрашиваю, оно и не надо, я просто вижу, что она из тебя неплохо жизнь сосет. И деньги… сколько ты ей отправляешь? Тысяч по пять ежемесячно?

— Десять.

— Ага… еще на Рождество… и на Пасху, верно? А потом отдельно на благотворительность… и ей бы молчать, но нет… ей мало… всем им всегда мало.

— Ты не…

— Понимаю, — перебил Земляной. — Еще как понимаю. Дело в них, Глеб, в деньгах. И в том, что твоей сестрице после того скандала, когда выплыло наружу слишком уж многое, идти было просто некуда. Ты у нас светлый наивный человек, а я про нее наслушался. Она ведь не сразу в монастырь пошла. Сперва попробовала свет покорить, только ее не пустили. Дали понять, насколько нежелательна ее персона. И она поняла. Что ей оставалось? Попытаться отыскать кого-нибудь, кто не слишком брезглив? Или скрыться под сенью креста. Там ведь, если есть поддержка рода и деньги, тоже весьма неплохо устроиться можно.

Земляной упал в кресло и вытянул ноги.

— Ее монашество — такое же представление, как и все, что было до этого… еще скажи, что игуменьей она стала за кротость нрава и святость души. Во что обошлось? Сто тысяч? Двести? Немалый взнос на благое дело…

— Хватит.

— Нет, Глеб. Тебе неприятно, и мне жаль, что приходится говорить, но… подумай. Просто взгляни на нее здраво. И ты ведь не дурак, ты все прекрасно сам видишь, только неприятно, вот и притворяешься, что слепой.

Земляной тяжело поднялся.

— А вообще иди-ка ты спать.

— В поезде… выспался.

— Научился бы ты врать нормально, что ли… — в этом ворчании уже не было прежней злости, разве что толика сожаления.

— Научусь, — пообещал Глеб. — Только… все это… знаешь, кому и зачем понадобилось убивать Анну? И если мы не найдем того, кто создал проклятье, ты сумеешь его снять?

— Не знаю.

— А дед?

— Тоже не знаю. Сумеет ли. Захочет ли… и вообще… я, чем больше думаю, тем меньше мне все это нравится, — Земляной ступал бесшумно. Плечи его поникли, шея вытянулась, и смотрел он, казалось, исключительно на стену, где, в общем-то, не было ничего привлекательного. — Смотри сам… проклятье не берется из воздуха. Это не стихийное, слишком многое должно было бы совпасть… стало быть, сперва его наложили, а после провели ритуал и перекинули на младенца. И вот здесь уже далеко не всякий Мастер справится.

— Дед…

— Нет, он бы в жизни с таким связываться не стал бы. Ты знаешь его принципы.

Глеб кивнул.

Старик отличался на редкость неуживчивым нравом, но при том и вправду был болезненно щепетилен во всем, что касалось проклятой его силы.

— Но дед будет знать тех, кто мог бы… это да… но я о другом. Сколько бы стоил такой ритуал?

Глеб задумался.

— Во-первых, он сложен, — Земляной загнул палец. — И малейшая ошибка грозила бы не только возвращением проклятья матери, но и откатом. Мощнейшим, я тебе скажу, откатом. Во-вторых, он абсолютно незаконен. Узнай кто… каторгой бы дело не ограничилось.

— Дорого.

— И возможно, речь вовсе не о деньгах. Сам знаешь…

…темных слишком мало, чтобы они бедствовали.

— А потому имеет смысл поинтересоваться, не меняли ли старые вещи хозяев. Книги там… или еще вот артефакты из первой сотни… да… — Земляной потер кончик носа. — И совсем я не дурак. Я просто слишком молод, чтобы знать все.

…цветы принесли утром.

Тяжелый букет оранжевых лилий. Темные лепестки. Насыщенный запах. И ощущение искусственности. В последнее время букеты стали консервировать особыми растворами, получалось дешевле, нежели использовать силу, но…

— И что мне с ним делать? — поинтересовалась Анна.

Аргус заворчал.

Цветы были мертвы, и мертвость их удручала. Но выбрасывать букет было как-то… неудобно, что ли? Анна поискала карточку и к удивлению своему обнаружила.

«Сожалею об испорченном вечере и надеюсь, что вы меня извините, раз уж простили мою сестру».

— Интересно, — сказала Анна. — Очень даже интересно.

Цветы она отнесла на кухню, где букет, пусть и смотрелся не слишком хорошо, но все же видом своим не раздражал.

— Становлюсь нетерпимой.

Аргус широко зевнул и потерся головой о ногу.

— А вообще у нас здесь работы, чтоб ты знал… — она вздохнула и сама себе призналась. — Придется искать помощницу… Ольга, конечно, хорошо, но не рассчитывать же, что она проведет грамотную обрезку? А еще пересадка. И лилии подкормить надо… те, которые другие. Ты видел?

Она прошлась по саду, убеждаясь, что за сутки ее отсутствия не случилось ровным счетом ничего. Разве что… на дальнем кусте розы появился характерный налет.

Мучнистая роса.

И стоит поискать щитовку или трипса, который ее принес. А значит, лилиям придется погодить, потому как не хватало эту гадость в теплицу занести. И запас бордосской жидкости закончился, серу же Анна недолюбливала за стойкий запах. Да и розы обработку переносили куда как хуже.

Придется заваривать пиретрум.

Нужную силу настой наберет дня через два. Вроде и недолго, но если трипс, то этих двух дней хватит, чтобы расползтись по всему саду. Стало быть, придется ехать в лавку, а заодно, раз уж все одно к другому складывается, Анна на почту заглянет, оставит объявление, если, конечно, почта не закрылась.

— Простите… — тихий голос вывел из задумчивости. — Анна… вы… здесь живете?

При дневном свете сестра Глеба выглядела удручающе молодо.

А еще она была красива той тонкой хрупкой красотой, испортить которую не способно и уродливое платье.

— Да, — Анна улыбнулась.

И женщина вздрогнула.

Прижала пальчики к губам и тихо-тихо спросила:

— Одна?

— С ним, — Анна потрепала зверя, к которому, признаться, привыкла, по холке. — А что?

— Одна… я… просто… мне бы… можно… поговорить? — каждое слово произносилось тише предыдущего, и Елена краснела, бледнела, а после вовсе замерла, прикрыв ладошкой рот. — И-извините.

— Не хотите ли прокатиться в город?

Ехать определенно надо. Анна и так проявила отвратительную беспечность, пропустив ежевесеннюю обработку. Плохо ей было, но это же не оправдание! Сейчас Анне лучше, а розы вид потеряют.

— В город? — в светлых, как у Глеба, глазах появился настоящий ужас. — Мне?

— Вам.

— Глеб… он просил… не выходить. И вам тоже, наверное, не стоит.

— Как хотите, — уговаривать Анна не умела, да и не собиралась.

— Нет… мне очень… очень нужно поговорить с вами… это касается Глеба и… и вы, наверное, не знаете… — Елена отступила от ограды.

— Я встречу вас у ворот. В городе поговорим.

Говоря по правде, Анна надеялась, что ей ответят отказом, но не прошло и получаса, как Елена осторожно, бочком, втиснулась на переднее сиденье мотора.

— Это ваш? — спросила она одновременно с восторгом и неодобрением.

— Мой.

— А разве женщинам… можно?

— Что именно?

— Водить мотор… вы не подумайте… у мужа тоже был, правда, не такой роскошный. Я хотела, чтобы он… чтобы научил, а он сказал, что слишком сложно для женщины… и опасно.

На Елене было серое платье, того оттенка, который казался грязным. И аккуратный белый воротничок, заколотый брошью-камеей нисколько не умалял уродства этого наряда.

Черные перчатки.

Маленькая шляпка на волосах.

— А вы такая умная… — она вновь вздохнула и покосилась назад. — А… оно тоже… поедет?

— Поедет.

Аргус поднял голову, но, верно, не счел гостью опасной.

— Гость, — сказала Анна. И зверь лениво потянулся.

— И все же… — на щеках Елены вспыхнул румянец, и она вцепилась в тряпичную сумочку, щедро расшитую черным бисером. — Вы бы не могли оставить его…

— Меня пытались убить, — Анна мягко тронулась с места. — Поэтому нет, я не могу оставить своего охранника.

Короткий вздох был ответом.

Елена сидела смирно, глядя исключительно перед собой. Кажется, она и дышать старалась через раз, и почему-то это стремление стать незаметной несказанно раздражало. Как будто бы Анна сама не была такой, как будто не ощущала раньше неловкости и даже страха в присутствии человека, который казался ей слишком уж иным, отличным от нее самой.

— Мне нужно заехать в одно место. Сделать заказ…

…который можно было бы сделать по телефону, как Анна и поступала до этого дня. Но, верно, слишком многое переменилось в ее жизни, иначе откуда вдруг эта тяга к путешествиям?

— …а затем мы с вами посидим. Вы любите пирожные?

— Люблю.

— Здесь в целом тихий город…

…был, до второго убийства, которое всколыхнуло омут. И Ольга мало что знала, но и рассказанного ею хватило, чтобы понять: Глебу придется постараться, доказывая свою невиновность.

— …довольно приятный, особенно летом. В прошлом году здесь обустроили общественные пляжи. Любите купаться?

— На пляже?!

— Да.

— А… это прилично?

— Понятия не имею. Но если купаются, стало быть, прилично. Там есть кабинки для переодевания. И зонтики. Но зонтики рано занимают, поэтому лучше приходить со своим. Честно говоря, я как-то вот и не приобрела, хотя стоит выписать. Грех жить возле моря и не пользоваться этим.

— Грех, — эхом отозвалась Елена.

…было странно говорить с нею. Анна рассказывала о городе, который проплывал за окном мотора. Серый камень, на который плеснули акварели. И она задержалась в корзинах с петуниями. На клумбах и женских нарядах. Разлилась по камням мостовой. Ее даже хватило на витрины.

В крохотном магазинчике, облюбованном Анной еще в первый год ее здесь жизни, все было по-прежнему. Пахло здесь удобрениями и серой, которую держали в плотно закрытых склянках, но запах все равно выбирался, расползался по полу. Он цеплялся за керамические горшки, выставленные на полках, пытался привязаться к инструменту, занявшему дальнюю стену, и обживал плетеные корзины, куда было навалено все, что на полки и стену не влезло. Хозяйка магазинчика, женщина немногословная, но в целом симпатичная, Анне обрадовалась.

— Знаете, нам недавно доставили совершенно новое средство… — на полке появилась высокая банка. — Разводите с водой и опрыскиваете. Отлично действует и на трипса, и на щитовку, и даже клеща берет. Красного точно берет, сама пробовала. Только…

Она вдруг смутилась.

— Оно… с темной силой.

Поэтому, верно, и действует, что просто таки замечательно, потому как табачный настой от клеща помогал весьма слабо.

— Если вас не смущает.

— Не смущает, — Анна еще раз понюхала банку. — А… розам не повредит? Все же довольно чувствительны…

— Там не только темная компонента, — женщина расплылась в улыбке. — Да и вы сами… попробуйте, увидите… удивительное дело. Я заказала, но… с тем, что творится… мой сосед вовсе лавку закрыть вынужден был. Он прикупил амулеты от крыс… оно, конечно, темные, но все же крысы… каждый год запасался, брали хорошо. А тут витрины побили…

— Ужас какой, — совершенно искренне сказала Анна.

И все же взяла вытяжку пиретрума, а к нему бордосскую жидкость, ненавистную серу и так, по мелочи. Вдруг вспомнилось, что не лишними будут кольцевые опоры малого диаметра. Стяжки для кроны. Сезаль, которым весьма удобно было укрывать корни. Да и новый инструмент впечатлял. А крохотные, с мизинец, кашпо из белой необливной глины просто по душе пришлись.

— Ужас… его сына побили, когда он заявил, что от темных и польза есть… конечно, молодые, пьяные, у них в головах неизвестно что, но вот… лежит теперь, ребро сломали. А околоточный только руками разводит. Мол, сам виноват, — женщина складывала покупки и руки ее двигались нервно, да и на круглом лице застыла гримаса беспокойства. — Это где видано… никакого порядка…

— Возможно…

— Преувеличиваю? — она махнула рукой. — Может… только… я раньше жила… где жила… погром случился… еврейский… тоже все со слухов начиналось, что, мол, младенчиков у нищих покупают, чтобы кровь их на свою пасху лить. Глупость же! Все же знают, что глупость. А потом у кого-то ребенок пропал… и я вам скажу, что когда погром начался, мать нас в подвале спрятала, потому как толпа разбираться не станет… и паспорт не спросит… задавят, сожгут… полыхнуло полгорода. Мы и переехали туда, где еврейских общин нет…

…зато появились вдруг темные маги, от которых выходит больше беспокойства, чем от евреев.

— Вы… — она спрятала руки под лавку и оглянулась, будто опасаясь быть подслушанной. — Осторожней. Я… слабая женщина. Я решила, что уеду. Закроюсь и уеду. К сестре. На месяцок. И вам бы… вы ж там возле проклятого дома живете… а пойдут… то и спрашивать не станут, кто вы им. Сожгут вместе и все…

— Так ведь полиция…

Ответом была печальная улыбка.

— Полиция после разбираться станет. Кого повесят, кого на каторгу, только… поверьте, вас это не спасет.

…из магазина Анна выходила в глубокой задумчивости.