Глава 7

Посвежевший, выспавшийся и сытый Платон смотрелся очень уместно в этом особняке. Я даже представила его одетым в какой-нибудь шелковый халат – ему бы пошло. Он бы стоял на балконе, как истинный аристократ, с фарфоровой чашечкой кофе в руках. Взирал бы вдаль туманным взором.

Образ получился почти исторический.

Впрочем, даже без халата, в футболке и домашних штанах, Платон выглядел как с обложки журнала мужской моды. Есть такие люди – и, видимо, орки, – которым идут любые вещи, даже самые обычные.

Он определенно мне нравился. Внешне.

Я не знала, как начать разговор. Платон не торопил, но было очевидно – он ждет. Давно вечерело. На город опустилась тьма. Платон проспал два полноценных дня, и всё это время я провела в сомнениях: выдать всю правду или порционно? О чем сказать, а что оставить при себе? Можно ли довериться ему, или лучше ограничиться общими сведениями?

Пусть ещё вчерашним утром мне казалось правильным быть честной с этим орком, но к сегодняшнему вечеру запал энтузиазма пропал. Все-таки когда ты долгое время никому не открываешься, нельзя так сразу взять и вывалить всю подноготную перед первым встречным.

Даже если вы с ним уже устраиваете «бдсм-сеансы» в его особняке.

– Пройдемся? – спросил Платон после ужина. – Покажу тебе сад.

Мы оба понимали, что сад мне даром не сдался. Но сидеть вот так, лицом к лицу, в пустой столовой – гораздо хуже. Чувствуешь себя как на допросе.

А вот на улице распогодилось, внутренний двор освещали десятки фонарей. Обстановка была располагающая для общения. И я мысленно поблагодарила Платона за понимание. Мог бы и наплевать на мои чувства: обещала – так говори.

Хорошо, что он не такой.

Мы пошли по вымощенной камнем дорожке. Я накинула поверх куртки плед и сейчас ощущала себя каким-то монархом, который бродит по владениям, а за его спиной развевается мантия. Правда, «владения» составляли лишь поникшие кустарники, облетевшие деревья и увядшая живая изгородь. В это время года глупо ожидать чего-то другого.

– А кто ухаживает за садом? – спросила я, глянув на поникшую яблоню.

Кажется, Платон говорил что-то про магию, но одно дело, когда с помощью бытовых чар стирается пыль в доме или моется посуда. Но сад выглядел слишком опрятно. Кусты спрятаны под холщовыми тряпками, деревья фигурно подстрижены, листья сметены в аккуратные кучки. Заклинания на такой уют не способны. А я не думаю, что по утрам Платон берет в руки грабли.

– Мама несколько раз в сезон приезжает сама. Раньше – приезжала, – поправился Платон. – Остальное поддерживают садовые чары.

– Почему твои родители уехали из этого места?

– А ты сама бы хотела жить здесь? – Платон махнул рукой в сторону громадного мрачного дома.

Красивый, слов нет, чтобы описать. Но слишком уж неживой. Как покинутый всеми музей. Нет, я бы не хотела жить среди древних портретов, мраморных ваз и всего этого помпезного великолепия, которое навевает тоску. Ладно, недельку походить «монархом», две… три…

Всю жизнь?

Увольте.

Разве что комнату с роялем я бы оставила, да и то – рояль можно поставить в любом другом месте, где хорошая акустика и устойчивый пол.

– Ну, ты же почему-то живешь, – ляпнула я, не подумав.

– Я живу вынужденно, потому что в этом месте проще всего нарушать запреты, – хмыкнул Платон, особо не таясь. – Это фамильный особняк по отцовской линии. А все родичи отца были немного помешаны на темных ритуалах и величии. Будь моя воля, я бы предпочел что-то менее претенциозное.

– Тебе нужно провести здесь какое-то время, да? – Я вспомнила записку в контейнере.

– Всего год. По решению арбитров. Если я докажу, что за год не причиню вреда ни себе, ни окружающим, то меня выпустят.

М-да. Платон погорел на обоих пунктах. Вред себе он причиняет постоянно, своими жуткими манипуляциями с электричеством. Что касается «окружающих» – считать ли ими тех головорезов, которых он прибил в первую встречу со мной?

Как по мне, это не вред, а доброе дело. Так сказать, избавил мир от двух неадекватных уродцев – арбитры за это ещё и приплатить ему должны. Но по факту: убийство налицо. Да еще и с применением какой-то жуткой, явно запрещенной магии.

– Что ты натворил?

– Да так, небольшое темное колдовство, – махнул рукой Платон так, будто не сделал вообще ничего особенного. – Один из опытов оказался слишком уж заметным. Случился серьезный выброс энергии, пострадал обычный человек. Арбитры не могли не отреагировать.

– А что насчет твоих сил? Ты лишился их во время этого опыта?

– Мари, не переводи тему, – поморщился Платон. – Рассказывай про Нику Альбеску.

Я вздохнула.

Да что рассказывать-то?

Я хотела лучшей жизни для себя и матери, а Нику любил всё красивое, необычное, полезное. Собирал коллекцию таких людей и нелюдей, искал по всему свету нечисть для своего бродячего цирка, но и не только. Даже если ты не отличаешься каким-то особым магическим талантом – ты мог его заинтересовать. Например, умением играть на музыкальных инструментах. Или особой красотой. Невероятным голосом, грацией.

Я видела много израненных душ рядом с ним.

Нам про него рассказал один мамин знакомый, суля кучу денег тому, кто пойдет к нему в услужение. Теперь я понимала, что знакомый этот был обычным проходимцем, которому заплатили за меня как за бездушную вещь. Причем не думаю, что плата была столь велика, что стоила моей жизни.

Нику забирал себе официально, заключал пожизненную сделку. Добровольную, и никак иначе. Меж моих лопаток остался след этой сделки, нестираемое клеймо. Вечное напоминание о том, кому принадлежит моё тело.

Поначалу Нику был щедр. Он приодел меня в красивые тряпки, заставлял прислугу по утрам красить мне лицо и смеялся, что выбьет на лице макияж татуировкой, если я когда-нибудь выйду к нему как «серая мышь».

Я не придавала его шуткам особого значения. Он был добр, и меня это устраивало.

Правда, в самом начале я сказала ему что-то вроде:

– Я бракованная.

Имея в виду свой жалкий магический дар и то, что от отца с матерью мне не передалось практически ничего. У могущественного тритона и сильной ведьмы с редким даром родилась замухрышка. Я умела варить зелья, могла колдовать – да и только.

– А мне и не нужна особая, – усмехнулся вампир. – Мне нужна ты. Моя предсказательница никогда не ошибается, знаешь ли.

– Предсказательница? – удивилась я тогда. – Она сказала вам обо мне? О чем? Я чем-то смогу вам помочь?

Может быть, сварю какое-то особое зелье? Это получалось у меня действительно неплохо.

Признаться, мне польстили его слова. Собственный отец считал меня бесполезной пустышкой, потому и бросил. А древний вампир разглядел что-то особенное.

– Не думай об этом. Многие знания – многие печали, – отшутился Нику, показывая тем самым, что не намерен говорить дальше.

Его окружение тоже не понимало моей значимости. Что могла рассмотреть предсказательница во мне? Зачем я понадобилась древнему?

Ну а я больше не задавала вопросов. Нику их не любил.

Ну а потом его отношение изменилось. Туда примешались боль и пытки. Попытки сломить меня. Насмешки. Унижения. Нику было интересно наблюдать за тем, как меняется моя игра от физического состояния. Было любопытно, как я отреагирую на огонь или лезвие ножа.

Ему нравилось видеть в моих глазах животный страх.

Я чудом сумела сбежать. С трудом усыпила бдительность окружения Нику, воспользовалась неразберихой в один из переездов и улизнула прочь. Долгое время пряталась где придется, нигде не задерживалась подолгу, а потом решила, что времени прошло предостаточно. Понадеялась, что Нику и думать про меня забыл, найдя себе новое развлечение. Разве будет кто-то столь могущественный, как он, держаться за такую, как я?

Я вернулась домой сознательно, хоть и понимала возможную опасность. Дело в том, что кровь лунной ведьмы способна обратить вспять наложенное заклинание. Не только заклинание, но даже обряд  – если ведьма достаточно сильна, как моя мама.

Я не унаследовала такой магии, но надеялась, что мама поможет мне снять метку, наложенную Нику. Этого уродливого клоуна в круге, который поселился на моем теле. Я мечтала, что сделку можно отменить – и я вновь стану свободной.

…Мама умерла из-за моей глупости, из-за моей наивности и неумения рассчитать события наперед. Если бы я вышла к Нику сразу же, как он позвал меня – она была бы жива.

Впрочем, хоть метку я и не сняла, но материнская магия в последний раз помогла мне спастись – кровь на песке обернулась в последние оберегающие чары. Я смогла уйти под покровом луны.

Недалеко.

Ищейки Нику достали меня следующим же утром.

Я вернулась в свой персональный ад. Нику был жесток. Гораздо ненасытнее себя предыдущего. Он выжег на моем лице раскаленным прутом напоминание о том, чем чревато непослушание.

А потом… потом что-то изменилось. Нику понемногу стал терять ко мне интерес. Почти не заставлял играть. Не приходил вечерами, чтобы насладиться моим ужасом и скулежом. Он заскучал, набрал себе новые игрушки. Поговаривали, что у него появился кто-то, кого он особенно сильно хотел заполучить.

Мы приехали в этот город совсем недавно.

Я уже не выглядела той, которая способна оказать сопротивление. Подавленная, уставшая, забитая. За мной следили сквозь пальцы, как не за самой нужной игрушкой в коллекции Альбеску. Раз уж даже хозяин не интересуется, то зачем обо мне волноваться кому-то из охраны? Куда я денусь?

Что ж, это было не так.

Я вновь сбежала в день первого представления.

Правда, не успела даже сменить город – попалась в руки тем громилам.

– Вот и всё, – сказала я, закончив рассказ. – Вот откуда я знаю Нику Альбеску. Именно поэтому я не могу обратиться к арбитрам. Я сама заключила сделку, добровольно отдала себя в услужение, а значит, я – его собственность. Всё, что они сделают, вернут вещь обратно хозяину.

– В твоей истории нет ничего такого, что следовало бы так долго скрывать, – пожал плечами Платон.

– Видимо, ты никогда не прятался, боясь за свою шкуру. В прямом смысле слова, потому что Нику способен разрезать кожу на лоскуты и сшить наживую ржавой иголкой. Чем меньше существ знает правду, тем больше у меня шансов спастись, когда Нику подберется ко мне в следующий раз.  – Я бессильно спрятала лицо в ладони.

– Через барьер он не пройдет, – напомнил Платон. – Да и, кроме меня, никто не знает, где ты находишься. Считай, что ты под защитой арбитров.

Правда, сказав это, он закусил губу, будто вспомнил о чем-то, что противоречило его же словам.

– Твой брат меня видел.

– Не тебя, а смутный силуэт в костюме врача, – улыбнулся Платон. – Постарайся не надевать костюмы, и это его видение вообще не будет связано с тобой. Кстати, а вот и брат. Как вовремя. Неужели представление уже закончилось?

Платон глянул на жужжащий мобильный телефон и ответил веселеньким тоном:

– Алло-алло. Слушаю.

Правда, громогласный рык на том конце заставил его резко посерьезнеть.

– Извини, – шепнул мне Платон, взглядом показывая на телефон, и добавил громче: – Дит, я во дворе, тут никакая связь. Погоди. Дай войду в дом… Да не ори ты. Я тебя всё равно не слышу.

Понятно, погружать меня в свои дела Платон не собирался. Оставалось надеяться только на то, что потом он расскажет мне всё, что может касаться Альбеску или лично меня.

На большее я даже не рассчитывала.

***

Дитрих не стеснялся в выражениях, как и в описаниях того, что сделает с Платоном, если тот специально заманил его в бродячий театр. То, что Платон понял, выслушав разъяренного брата, ему очень не понравилось. Театр представлял угрозу, в которую Дит чуть не влип сам. Точнее – его жена и их нерожденный ребенок.

Впутывать в передрягу семью Дитриха Платон не собирался, даже в мыслях не было. Если бы он знал о возможной опасности – никогда бы не заставил их пойти на это представление. Между тем, правду выдавать тоже нельзя. Не скажешь же про Марьяну, которая невероятным образом пролезла через защитный барьер.

– Я клянусь, что просто увидел рекламу «Семи грехов», – гнул свою линию Платон, в уме просчитывая, чем может обернуться сегодняшний визит Дитриха в цирк к Альбеску. – Прости, что так вышло. Я не знал, даже не подозревал весь масштаб опасности. Орочьи боги, да что могло произойти в каком-то цирке? Дит, честное слово. Я бы никогда не отправил тебя в самое пекло.

Он заперся в некогда отцовском кабинете. Кабинетов в доме было много, но этот отец любил особенно. Тот и правда выгодно отличался от остальных. Большой, светлый, со множеством книжных полок. Правда, даже здесь Платона не покидало ощущение, что ты сидишь в музее и не можешь касаться вещей – ибо они старинные и хрупкие.

– С каждым разом я всё меньше верю твоим клятвам. До этого о цирке ты прочитал в отцовских записях, да? – спросил Дитрих почти мирным тоном, но Платона им было не обмануть.

Голос младшего брата дышал скрытой угрозой и почти неконтролируемой яростью. Даже за самого себя Дит так не переживал, как за супругу и ребенка. За них он готов был убить, причем любого.

– Именно.

Со стороны окна донеслось ироничное хмыканье. Платон обернулся – Серп Адрон стоял у своего стола и насмешливо смотрел на сына, склонив голову набок. Как будто ничего и не случилось. Как будто Платон просто зашел к отцу, а тот, задумавшись, ходил по кабинету взад-вперед, обдумывая очередное злодейство.

Платон тоскливо отмахнулся от галлюцинации – только побочного эффекта ритуала сейчас не хватало. Будет ещё отвлекать. В следующий раз нужно ещё усилить защиту разума.

– Замечательно, – ответил Дит звенящим тоном. – Тогда покажи мне эти записи.

– В каком смысле?

– Я приеду, и ты продемонстрируешь мне записи, написанные отцовским почерком, – проскрежетал брат, сделав особое ударение на слове «отцовским». – Или нет. У тебя же есть доступ к электронной почте. Вот, замечательно. Вышли мне скан одного из листов. Прямо сейчас. Я должен убедиться, что ты действительно прочитал про цирк у отца.

– Почта просматривается арбитрами.

– И что? Я прошу у тебя материалы, которые нужны мне для работы. До этого ты спокойно высылал мне информацию. Что изменилось теперь?

– Кажется, ты не всё предусмотрел, – усмехнулся Серп, так и мельтешащий у окна. – Как же так, сынок?

– Заткнись, – шикнул Платон в сторону галлюцинации. – Дитрих, это смешно. Откуда, по-твоему, я мог узнать про представление? Во сне увидел? Птичка на ухо нашептала?

– Платон, это не смешно, – выплюнул брат. – Если бы с Таей что-то случилось, если бы хоть волос упал с её головы, я бы разломал барьер и придушил тебя лично. Ты переходишь границы дозволенного своими просьбами и поступками. Или ты сейчас же присылаешь мне записи по цирку, или я прошу арбитров изменить условия твоего наказания на менее вольные. Жду письмо.

Он сбросил вызов, и Платон обессиленно выругался. Записи ему не подделать, даже и пытаться не стоит. У отца слишком уж уникальный почерк, истинно семейный. Платону он, к сожалению, не передался.

Как же поступить?

– Что, будешь сдавать карты? – Серп скрестил руки на груди, тряхнул длинной шевелюрой. – Признаешься, что никаких записей не было? «Упс, мне показалось», – передразнил седовласый мужчина.

– А что остается? – Платон саданул по стене кулаком. – У тебя есть идеи?

Морской пейзаж, висящий на уровне головы, покачнулся и едва не рухнул на пол.

– Но-но, антикварная вещь, восемнадцатый век. Не повреди, дурень, – скривился Серп. – Да прекрати ты метаться. Смотреть тошно.

– Пошел вон.

– Какие мы бескультурные. А как же проявить толику уважения к родному отцу?

– Ты – галлюцинация, – напомнил Платон, правда, уже сомневаясь, кого именно он пытался убедить.

– Я, может, и галлюцинация, но я спасу твою задницу. Иди в библиотеку.

– Зачем?

– Иди, я тебе сказал! – совсем уж разъярился Серп.

Платон уныло последовал выполнять указание. Не то чтобы он верил образу отца – но было интересно, что тот может предложить. Благо библиотека располагалась в соседней же комнате.

– Подойди к этому стеллажу. – Серп нетерпеливо ткнул пальцем. – Поочередно выдвини на сантиметр третью книгу, четвертую и седьмую. Ну же! Не тормози. Дитрих ждет твоего письма. Видишь выемку? Доставай блокнот. Где-то там есть записи про цирк Альбеску.

Платон с удивлением полистал страницы. Это был… дневник отца? По крайней мере, навскидку он определил его именно так. Нет ни магических формул, ни ритуалов или опытов (может, и есть, страницы исписаны почти все), но ближе к началу действительно имеется заметка про необычный бродячий цирк, где выступает нечисть со всего света. Платон зацепился за знакомое название, не вчитываясь пока в детали.

– Откуда ты… – Он ошарашенно уставился на отца.

Захотелось его потрогать, чтобы убедиться – это всё ещё плод его фантазии. Он не может быть реальным. Но откуда галлюцинации знать тайные нычки Серпа? Это невозможно.

Разве что…

– Ты что, реальный? – Платон сам ужаснулся своему предположению.

– Ты спятил, сынок? – возмутился Серп. – Реальный я по вашей милости сейчас гнию заживо в тюрьме. Какой же ты все-таки бестолковый. Ты же сам видел в детстве, как я прячу сюда записи. Забыл, что ли?

Платон неуверенно сощурился.

– И как в тот цирк мы ходили с тобой и Златом, ты, видимо, тоже запамятовал? А ещё говорят, будто я плохой отец. Платон, морду попроще сделай. Я не настоящий, не надейся, – отчеканил он и в доказательство своих слов попытался коснуться плеча сына.

Рука прошла насквозь, словно обдуло порывом холодного ветра. Не самое приятное ощущение.

– Ну, есть ещё сомнения? – спросил Серп с огорчением. – Думаешь, меня отпускают из «Теневерса» к тебе в гости? Нужен ты мне больно.

– Но как…

Платон всё ещё пытался найти логическое объяснение увиденному. В цирк они, может, и ходили (надо позвонить Злату и узнать наверняка, тот должен вспомнить), но про блокнот он точно не знал. Не мог.

– Ты помнишь всё сам, на подкорке-то отложилось. Помнишь, как прятался под шторой, – кивнул Серп, – и наблюдал за мной? Просто ты слишком бестолковый, тебя вечно приходится направлять. Вспомнил? То-то же.

Он ухмыльнулся совсем уж горько.

Платон действительно начал вспоминать. Себя маленького, прячущегося в библиотеке. Кажется, пришел сюда за какой-то книжкой по магии. Звук шагов отца заставил его скользнуть под тяжелую занавеску. Серп рассердился бы, узнав, что сын без спросу берет его вещи. Платон вспомнил, как трясся и видел отца, стоящего у этого самого стеллажа. Его пальцы, берущие одну книгу за другой. Едва слышимый щелчок тайника.

Кажется, этот блокнот он тоже помнил… отец писал в нем что-то вечерами…

Просто Платон был слишком маленький, чтобы запомнить всё в деталях. Обрывки всплывали только сейчас, да и то размытые, нечеткие.

Он бегло прочитал заметку – ничего такого, что могло бы ещё сильнее разъярить Дита: просто про цирк, Альбеску и прислуживающую ему нечисть, – отсканировал и отправил брату.

С галлюцинацией он разберется позже. Пока важнее убедить в своей невиновности Дитриха.

Тот перезвонил почти сразу же.

– Прости, я погорячился.

– Да ладно, я понимаю твои опасения, сам бы поступил точно так же. – Платон хмыкнул. – Но, как видишь, у меня в планах не было пожертвовать тобой или Таей. Теперь мы можем поговорить?

– Да не о чем говорить-то.

– Ты ничего не увидел?

– Успел рассмотреть только одного парня. Точнее – двух. Одного убьют сегодня из-за того, что он упустил нас с Таей.

– Кто его убьет?

– Тот, на кого я обратил внимание перед тем, как пришло видение про Таю.

Дитрих описал «парня» – очевидно, что это был Альбеску собственной персоной. Любитель ярких шмоток, вызывающего внешнего вида. Бесчувственный садист. Собиратель коллекции из живых существ.

Платон до сих пор не мог поверить, что этот Нику издевался над Марьяной. Она описывала жизнь у него скупо – сама не хотела погружаться туда, – но даже коротких фраз хватило, чтобы понять, как больно и страшно ей пришлось. Сколько она пережила по его милости.

Эта мысль почему-то вызывала глухое раздражение.

– А как умрет он? – осторожно поинтересовался Платон.

– Никак, – усмехнулся Дит. – Кажется, он вообще не собирается умирать. Я не смог рассмотреть его смерти, даже отдаленных вариантов.

Неудивительно для многовекового изворотливого вампира. Жаль, что Дитрих не увидел, как тот корчится в очистительном пламени – это бы немного успокоило Платона.

– Я пойду к арбитрам, – заявил Дит. – Я этого просто так не оставлю.

Платон отрешенно кивнул, хоть брат и не мог этого увидеть. Сам он понимал, что разговаривать с арбитрами бесполезно. По словам Виктора, те прочно связаны с Альбеску, поэтому прощают ему некие «шалости». Впрочем, рассказать им не помешает. Пусть будут хотя бы в курсе того, куда готов зайти Альбеску.

«А я займусь защитой разума», – подумал Платон.

Хоть галлюцинация отца и помогла ему с блокнотом, но еще немного, и он попросту рехнется от присутствия Серпа в своей жизни. В ванну к нему тот уже забрался. Что дальше?

– М-да. Не о такой ментальной связи с отцом я мечтал в детстве, – сказал самому себе Платон, закончив разговор с Дитрихом. – «Бойся своих желаний. Они имеют обыкновение сбываться». О, Марьяна. – Он открыл дверь и с улыбкой посмотрел на девушку, которая тут же отпрыгнула в сторону.

– Я не подслушивала! – подняла она руки вверх.

– И давно ты не подслушивала? – скептически уточнил Платон.

Мари очаровательно покраснела, но промолчала.

Интересно, что всё-таки скрывается под её матирующими чарами? Какая она… на самом деле?

– Ну, раз ты сама уже в курсе всего, то можно не посвящать тебя в детали, – Платон откровенно глумился над Марьяной, пока они шли подальше от отцовского кабинета.

Без какой-либо злости. Ему просто нравилось наблюдать за её реакцией. За тем, как расширяются зрачки, как возмущенно поджимаются губы. Она пыталась себя контролировать, но природная эмоциональность прорывалась наружу в такие моменты.

– Если честно, я вообще ничего не поняла, – смутилась Мари. – Ты как будто бы сам с собой поначалу говорил, ещё там, в библиотеке. Только потом, когда в кабинет вернулся, то связался с братом. Опять галлюцинации?

В её голосе появилась жалость. Платон поморщился. Вот только жалеть его не надо. Серп – это, конечно, досадный побочный эффект от ритуала, но он тоже оказался полезным. В конце концов, если бы не подсознание (а кем ещё мог являться отец, если не отголоском собственного разума?), то Платон никогда бы не вспомнил про блокнот.

– Всё в порядке.

– Разумеется. Надеюсь, мне не придется бить тебя током чаще или сильнее?

– Током – не придется, – согласился Платон. – Если понадобится, я попрошу тебя о помощи другого рода. Чуть позже.

– О нет! – она отпрянула. – Что на сей раз? Кровавые жертвоприношения?

– Мари, такое ощущение, что я зверь какой-то. Почему ты так реагируешь?

– Ну простите. Ты ведь до этого никогда не просил ни о чем странном. Чего это я, действительно, надумываю себе лишнего.

Его даже веселило то, как она возмущается. Забавно получалось. Все те помощники, что были у Платона раньше, с готовностью соглашались на любое поручение. Их даже уговаривать не требовалось. «Надо? Сделаем!»

С Мари всё иначе. Если её что-то не устраивает – она скажет об этом прямо. Засомневается, откажется, поспорит. Впрочем, она не его подчиненная, а потому не должна бежать исполнять требования «босса», открыв рот от счастья.

У них вроде как почти добровольный союз. Взаимовыгодной и совершенно лишенный корысти.

Ну… почти.

– Ладно, если говорить серьезно, – отмахнулся Платон от своих мыслей, – мой брат сходил в цирк, но безрезультатно. Как ты уже поняла, у него есть дар – видеть смерти. Так вот. Нику помереть не грозит, зато жене Дитриха угрожала опасность.

Марьяна слушала как завороженная. Плечи её напряглись, со щек схлынули все краски.

– Всё обошлось? – только и спросила она.

– Да. Они успели уйти до начала представления. За это Нику убьет одного из своих помощников – тот не задержал их.

Платон ожидал, что Мари огорчится или испугается, попросит подробностей, но сейчас лицо её оставалось равнодушным. Кажется, особых друзей в цирке у нее не было. Наверное, там действовало правило: каждый сам за себя.

– Ясно. Что ж, этого стоило ожидать. Нику не любит, когда кто-то упускает его вещи. Когда я сбежала в первый раз, он тоже… – она помялась, – почистил ряды своих охранников.

– Это даже звучит отвратительно. В общем, Дитрих собирается связаться с арбитрами.

– Вряд ли они что-то сделают, – грустно сказала девушка.

– Я тоже об этом подумал. Но лучше им знать. Всё же это наглость: в открытую лезть к высшей нечисти. У нашей семьи много знакомств, а сам Дитрих – не последний орк в этой стране, скажем так.

– К сожалению, Нику плевать. Он придерживается принципа: однажды враги перебьют друг друга, а ты просто жди, когда мимо тебя проплывут их трупы.

Они замерли недалеко от портретной галереи. Со стен на них взирали орки, которых давно не было в живых. В детстве Серп заставлял запоминать их имена наизусть и по памяти перечислять, кто из родичей к какой эпохе относится и что послужило причиной их смерти. Златона, старшего брата, это бесило – он не понимал, зачем ему цепляться за «дохлых предков».

А вот Платона всегда интересовала история, поэтому его портреты даже завораживали. Дитрих тоже относился к мертвой родне с любопытством. Наверное, уже тогда в нем откликался семейный дар.

– Я хотела узнать, кто это. Просто семейное древо? Но тут нет тебя и братьев.

– По понятным причинам. Здесь висят только погибшие Адроны. Видишь пустые рамки? Это для нас с матерью, – спокойно объяснил Платон.  – К счастью, мы пока живы.

– А-а-а, вот оно что. Жуть какая. У твоих родственников такие похожие взгляды, – Марьяна бегло глянула на лица. – Не у всех, но у некоторых прямо… бр-р-р…

– Например?

Платон настолько привык к этим портретам – все, кроме одного, появились здесь до его рождения, – что даже не понял, о чем конкретно говорит Мари.

– Ну вот, гляди. – Она ткнула в нескольких мужчин. – Они прям одинаково смотрят! До мурашек пробирает.

– А, это главы рода в разные годы, – кивнул Платон. – Видимо, у нас стать главой может только тот орк, у которого самый отталкивающий взгляд. На самом деле, если без шуток, то вот этих, у кого «одинаковый взгляд», отец уважал сильнее всего. Все они владели родовым даром… и все они под конец жизни сошли с ума. Дар берет свое.

– Постой, «Серп Адрон»? – Марьяна зачитала имя на табличке. – Разве это не твой отец? Он же должен быть жив.

– Этот снимок повесил я сам. Однажды мы с братом почти избавились от драгоценного папочки, но ему повезло выжить. Скажем так, теперь я смотрю на его фотографию и визуализирую. Пусть она скорее станет пророческой.

Марьяна удивленно покачала головой.

– Вы просто копия друг друга. Но у тебя взгляд другой… добрый.

– Вывод: главой рода мне не стать, – рассмеялся Платон, отводя Мари от сборища родственников.

Они прошли на парадную лестницу, что струилась спусками по обе стороны холла. Марьяна оперлась локтями о перила и сказала:

– Вот что-что, а это красиво. Величественно, что ли. Представляю эмоции гостей, когда они попадают сюда впервые.

Она смотрелась очень элегантно, грациозно, как-то правильно, словно находилась здесь не пару дней, а целую жизнь.

Необычная. Платон видел многих женщин – лаборанток, помощниц, ученых, да и просто девушек, – но никто ещё не вызывал в нем такого уважения, как эта хрупкая, тоненькая, но не сломленная колдунья.

Другая бы давно сдалась под гнетом обстоятельств. Не рискнула бы сбегать повторно, сломалась бы от пыток Альбеску.

Но в Марьяне был железный стержень.

– Ну, в последнее время гости нас особо не жалуют, – отшутился Платон. – Мари…

– А? – Она обернулась в его сторону.

– Твой настоящий облик сильно отличается от наложенной маски?

– Не-а, не сильно, – дернула плечом. – Немного черты лица сглажены, цвет глаз, ну и ожога нет. Оттенок волос чуть-чуть другой. Такие чары проще поддерживать, чем полную смену внешности.

Платон подошел к ней ближе. Вдруг захотелось увидеть её настоящую.

– Ты сможешь ненадолго снять свои чары? – спросил отчего-то осипшим тоном.

– Зачем? Ты говорил, что тебе плевать на то, как я выгляжу, – разом взъерепенилась она.

– Именно. Мне плевать, КАК ты выглядишь. Мне интересно, КАКАЯ ты на самом деле, – признание далось легко.

Почему бы и нет? Они в одной лодке. Неизвестно, сколько времени ещё проведут друг с другом. Нет ничего зазорного в том, чтобы узнать, какая внешность у твоего компаньона. В её душу он уже залез. Так почему бы не увидеть её истинный облик? Пора бы познакомиться с настоящей Марьяной Сцилловой.

– Бред, – отрезала Мари. – Я точно такая же, только с ожогом на всю морду. Такой ответ тебя устроит?

– Нет, – Платон покачал головой. – Слушай, ты же видела меня голым.

– И что с того?

– Я не боюсь перед тобой обнажиться. Так чего опасаться тебе? Почему ты не хочешь быть честна хоть перед кем-то? Не хочешь перестать скрываться хотя бы в этом доме? Поверь, мне безразличны твои ожоги. Моим давно усопшим родственникам – тем более.

Девушка покраснела, а затем со вздохом закрыла глаза, принимая его слова. Ресницы её дрогнули, когда матирующая магия сползла с кожи. Губы поджались тонкой линией.

Марьяна не изменилась. Она не стала хуже. Не стала другой. Ожог, наискосок съеживший кожу от уха до рта, её не обезображивал. Конечно, он ужасен сам по себе, точнее – ужасны причины, по которым он появился. Но внешне Мари всё такая же. Милая, хорошенькая, невесомая.

Платон подумал, что он куда больший урод, чем она. Только его уродство внутреннее. Орк без боевой формы, без магии, без себя самого.

Ну и кто из них чудовище?

– Открой глаза, – попросил он мягко.

Они очень красивые. Зеленые, насыщенные, ведьмовские глазища, в которых так легко потеряться. Волосы не потухшие, как старая солома, а полные летней рыжины. Губы мягкие. Удивительно притягательные.

Поддавшись неясному желанию, Платон взял её лицо в ладони, почувствовал под пальцами нежную кожу без искр магии. Медленно склонился к ней, поймал удивление в огромных глазах.

Его губы накрыли её, поймали сорвавшееся дыхание.

Осторожно и…

– Что ты творишь?! – Марьяна возмущенно вывернулась, отбежала на другой конец лестницы.

– Я собирался тебя поцеловать, – пожал плечами Платон.

Он не привык обличать свои желания в красивые метафоры, предпочитая всегда быть честным и даже прямолинейным.

– З-зачем? – Она дотронулась до ожога, а затем с отвращением уставилась на Платона. – А, кажется, я догадалась. Что, захотел поиздеваться над страхолюдиной? Или решил, будто я легкая добыча?

– Нет, конечно. Что за чушь?

– Ты говорил, у тебя женщины давно не было, – ее голос трясся, вена на шее пульсировала. – Ну а я хоть и уродина, но если пакет на голову натянуть, то сгожусь, да? Типа убогая баба не будет сопротивляться?

– Мари…

– Знаешь, ты не лучше всех остальных. – Она уже плакала, крупные слезы стекали по щекам. – Только изображаешь из себя холодного аристократа, которому ни до кого нет дела. А сам…

– По-твоему, я просто не могу поцеловать девушку, которая мне симпатична? – возмутился Платон.

– Я не симпатичная.

– Это твое мнение, не моё.

– Ты умеешь делать хорошую мину при плохой игре, – фыркнула она, а на глазах меж тем дрожали новые непролитые слезы. Неужели это из-за него? Ведь он не собирался делать ей больно. – Я уже имела возможность оценить, какой ты хороший актер. С братом, с доктором. Тебе ли привыкать врать.

Платон пропустил ее слова мимо ушей. Глубоко внутри кольнуло раскаянием. Ведь он не хотел причинять ей боль. Зачем он только затеял весь этот разговор.

– Ладно, прости, это была ошибка.

Сказав это, он понял, что сделал все еще хуже. Потому что Мари явно приняла всё на свой счет. Подумала, что ошибкой было то, что он назвал ее симпатичной, что пытался поцеловать… Ведь он совсем не это имел ввиду.

Как же сложно с женщинами!

– Вот именно. Ошибка. – На лице ее промелькнула горечь, она кивнула и отвернулась.

Мари сделала несколько шагов в сторону, видимо, собралась уйти от него.

У него было всего несколько секунд для размышлений. И он принял самое глупое решение из всех возможных. Решение, которое могло поломать все его планы, сломать договоренности, испортить всё.

Он сделал шаг к ней, ухватил за запястье и, развернув лицом к себе – пылко, страстно поцеловал. Ее мягкие губы оказались на удивление податливыми, они приоткрылись от неожиданности, и он тотчас этим воспользовался. Отчего-то казалось, что слова не сработают и только так он может показать ей, о чем думает и что чувствует: прикосновениями, лаской, нежностью.

А в душе тем временем рождалось что-то новое, незнакомое, чему он не мог дать определения. Трепетное странное чувство, хрупкое, как только пробившийся росток, и вместе с тем сильное и захватывающее его целиком, как ураган или шторм.

Щеку огрело огнем. Мари выпустила искры магии, отталкивая его. В зеленых ведьминских глазах горело возмущение, губы раскраснелись и припухли от поцелуя, а сама она, тяжело дыша, как будто только вынырнула со дна океана.

Этот взгляд длился мгновения, а может быть, вечность.

А потом Мари просто развернулась и убежала прочь, скрылась в многочисленных переходах пустого холодного замка.

Платон, совершенно сбитый с толку, коснулся кончиком пальца своих губ.

Чтобы выбросить все произошедшее из головы и хоть как-то отвлечься, Платон решил изучить дневник отца, попавший к нему в руки. На первой странице действительно была информация по поводу шоу «Семь грехов света», а вот дальше – выглядело, скорее, как ежедневник. Номера телефонов и имена, адреса. Списки дел.

На третьей странице он обнаружил даты отправлений морских грузов с номерами контейнеров. Руки непроизвольно сжались крепче, грозя разорвать дневник на тысячу мелких обрывков. Как жаль, что сейчас галлюцинация исчезла. Возможно, он и правда спятил, потому что безумно хотелось накричать хотя бы на нее, запустить чем-нибудь тяжелым, раз уж нет возможности добраться до настоящего Серпа.

Платон ходил взад и вперед по комнате, а в голове крутились обрывки воспоминаний. Когда-то давным-давно он пришел к отцу с обвинениями, что тот помогает работорговцам. А перевозили людей посредством тем самых морских контейнерных перевозок…

Фирма «Посейдон», занимавшаяся доставкой грузов, оказалась лишь прикрытием грязных дел отца.

Мужчина листал дальше. И чем больше вчитывался в обрывки сведений, тем отчетливее понимал – если бы этот дневник оказался у него чуть раньше, возможно, у него были бы доказательства, которые позволили бы упечь отца в тюрьму раньше. И не на тридцать лет, как сейчас, а на пожизненное заключение.

Да, тут не было формул или расчетов темных ритуалов. Лишь номера договоров, суммы, контакты тех, с кем отец проворачивал свои незаконные дела, не считаясь ни с чьими жизнями.

А на середине записной книжки обнаружилось то, что заставило остановиться и медленно сесть на кровать.

«Дитрих, Платон, Златон?» – было выведено каллиграфическим, но сильно заковыристым подчерком отца со множеством вензелей и завитушек.

Далее уже более размашисто значилось:

«Выбрать одного?»

А одно-единственное слово внизу страницы было обведено красной пастой: «Альтернатива?».

Платон нахмурился. Для чего это отец выбирал между ними? В чью пользу написать завещание? Кому передать тот или иной бизнес? И о какой альтернативе тут пишет?

До конца дня Платон листал записи отца, сверял вытащенные оттуда данные с тем, что было известно ему.

Из комнаты выбрался уже под вечер. Планировал пойти как следует поужинать. Еще одно из последствий недавнего ритуала – к нему почти вернулся орочий аппетит. Это ли не хороший знак, что нужно продолжать?

Он почти дошел до столовой, как вдруг издалека донесся звук музыки. Лестница вела вниз, к полутемным комнатам, он спускался по ней, будто ведомый магической силой.

Он вышел на внутренний балкон. Большой зал, на который открывался вид, был погружен в полумрак, лишь слабая светлая дорожка проникала сквозь окна.

Посередине находился рояль. В доме было много инструментов, только роялей штук пять, под каждый случай. Для домашних посиделок, для приема гостей. Тот, за которым сидела Мари, был маминым любимым. Платон стоял на балконе, наблюдая за тем, как под ее пальцами рождается мелодия.

Он ведь никогда не любил музыку. Да, на уровне вибраций и ритмов было понятно, как те или иные музыкальные приемы заставляют чувствовать определенные эмоции. Это всего лишь манипуляции с базовыми инстинктами. Разве кому-то в здравом уме захочется, чтобы им манипулировали?

Почему же тогда он сейчас стоит и тайком подсматривает за чужой игрой?

В итоге в тот вечер до кухни Платон добрался уже поздно, лишь когда Мари закончила играть. Она ушла, не заметив его (или сделала вид), а он не нашел в себе силы ее окликнуть. А утром проснулся рано от ощущения бездонной дыры в желудке, чуть ли не бегом припустил в столовую.

Между второй и третьей сковородкой котлет включил телевизор. Отчего-то сейчас тишина казалась особенно давящей, хотя обычно он любил оставаться наедине со своими мыслями.

Наткнулся на новостной канал.

«… Примерно в четыре двадцать над нашим городом произошла яркая вспышка, которая обратила на себя внимание практически всего населения. Через минуту до земли дошла ударная волна, которая выбила стекла в близлежащих зданиях, но, по счастью, особого урона не нанесла. Самые серьезные разрушения, которые произвел метеорит, пришлись на гастролирующий в городе цирк: были перевернуты фургончики с артистами, и треснули колонны, поддерживающие купол. Вместе с тем, по счастливой случайности никто не пострадал. Несколько цирковых получили порезы и ушибы, но от медицинской помощи отказались…

Сейчас на месте падения метеорита работают спецслужбы, комментарий нам согласился дать сын директора цирка.

На экране картинка кратера сменилась лицом подростка. Он был в черном коротком пиджаке с розовыми пуговицами и длинных белых лосинах. Растрепанные белые волосы и красные татуировки в виде слезинок на бледном лице.

За ним стоял похожий на него мужчина в годах и нервно переминался с ноги на ногу.

– Это было потрясающе! – восторженно заявил подросток. – Знаете, буквально сто метров в сторону, и могло бы упасть прямо на нас, на цирк. Разнесло бы в клочья, поломало бы вдребезги, разорвало на атомы. Садом и Гоморра плакали бы кровавыми слезами от зависти. Я почти жалею, что этого не случилось.

Было отчетливо слышно, как берущая у него интервью журналистка, стоящая за кадром, поперхнулась.

– …Но одно из двух, – продолжал парень уверенным тоном, – либо Вселенная настолько благосклонна, что отвела беду, либо это предупреждение и наши шоу Вселенной не очень-то нравятся. В любом случае, будем считать, что мы вняли. – На мгновение тон стал холодным и жестким. Но затем он снова заулыбался и заговорил почти скороговоркой: – А если вы хотите посмотреть на шоу «Семь грехов света», то приходите. Равнодушными, как вы видите, не остаются ни люди, ни боги.

Он взмахнул руками в приглашающем жесте, подпрыгивая и делая изящный плавный реверанс.

– То есть вы планируете продолжать выступления и после случившегося?

– О да. Повреждения минимальные. Уже к вечеру все отремонтируют. Участок у нас взят в аренду у города на два года, а потому мы имеем полное право тут находиться…»

Завибрировал телефон. На экране высветилось имя младшего брата.

Платон сделал звук телевизора тише и взял трубку.

– Привет, видел новости?

– Смотрю… – мужчина нахмурился. – Неужели твоих рук дело?

– Арбитры, – коротко сообщил Дит, но даже пары слов хватило, чтобы понять, что он все еще зол. – Знаешь, они, кажется, даже не удивились. Цитирую: «Недопустимо, чтобы Нику Альбеску посягал на тех, кто не стал добровольно членом его труппы. Мы вынесем ему предупреждение. Можете не беспокоиться, такого не повторится».

Платон присвистнул.

– Не беспокоиться! Это они мне сказали. Просто не беспокоиться, – голос брата был пропитан ядом.

– Ну, возможно… – Платон нахмурился.

Метеорит – предупреждение от арбитров? Вот уж никогда не подумал бы, что у тех есть возможность управлять движением небесных тел. Какая должна быть сила и мощь в их руках, раз они могут использовать подобное просто в качестве «предупреждения»?

Вот только, судя по новостям, Нику не выглядел особо напуганным.

– Что «возможно»? Ты хоть знаешь, кто он?!

«Конечно, знаю», – подумал мужчина, но в ответ только весьма натурально переспросил.

– И кто же?

– Древний, мать его, вампир! Которому лет… – Дит сорвался на отборные ругательства, чего он себе практически никогда не позволял. – В общем, за цирком аккуратно буду следить. Таю временно увезу из города, спрячу. По крайней мере, пока «гастроли» не закончатся.

– Ты все еще видишь смерть вашего ребенка?

– Нет, уже не вижу. Но мне все равно неспокойно. – Дит на том конце провода вдруг захохотал, хотя смех показался немного нездоровым. – А знаешь, что самое смешное в этой ситуации?

– Нет. – Вопрос окончательно сбил с толку.

– На почту, с которой я покупал билет, пришло письмо. С предложением возмещения морального ущерба, а еще с бесплатными билетами на две персоны на любую дату. Причем на этот раз их достаточно просто распечатать.

К чему был пассаж про «просто распечатать», Платон не понял, но решил не переспрашивать. А вот возмещение ущерба уже выглядело как попытка пойти на мировую.

– Предупреждение сработало? – припомнил Платон интервью. – Он же сказал что-то вроде: «Будем считать, что мы вняли».

– Может, он услышал, а может, просто сделал вид. А может, он настолько поехавший, что не собирается отказаться от своего плана даже после арбитров и это просто ловушка, – вздохнул Дит. – В любом случае, если найдешь еще какие-то упоминания в документах насчет этого типа, сразу звони.

– А почта… – Платон не знал, что конкретно он будет с этим делать, но почему-то показалось важным. – Можешь переслать мне письмо, которое от них пришло? Там же есть какие-то реквизиты цирка, их логотипы. Мне нужно за что-то зацепиться, чтобы понимать, где искать. Ничего не обещаю, но хотя бы поищу в записях отца зацепки.

– Да, хорошо. Хотя Злат уже позвонил Виталику, чтобы тот взломал почту цирка. Вряд ли древний вампир обсуждает по электронке планы по захвату моей жены, но…

Дит не договорил, но Платон прекрасно его понял. Хотелось сделать хоть что-то, а не пускать ситуацию на самотек.