Глава 9

Платон долго о чем-то говорил с Виктором. Со стороны казалось, что они даже спорят. По крайней мере, бес выглядел то возмущенным, то подавленным. Но слышно их не было, как я ни прислушивалась – должно быть, специальные чары.

Затем мужчины пожали друг другу руки, и Платон наконец подошел ко мне.

Я тоже поднялась со своего места.

Неожиданно за спиной что-то громыхнуло. От испуга сердце ухнуло вниз, я прыгнула вперед, оказавшись в объятиях Платона.

«Нику? Он нашел меня! Нужно бежать!»

– Прошу прощения, кажется, балку плохо закрепили. Ремонт, – тон был извиняющимся, а глаза цепко следили за мной. Он него не укрылось ни то, как пугливо я себя повела, ни то, как Платон меня обнял.

Я осторожно отстранилась от орка, чтобы не вызывать лишних подозрений, и спрятала список имен близких в карман куртки.

– Не перевертыш. У них подменная внешность мерцает при испуге, – констатировал бес.

– Виктор… – предупреждающе произнес Платон.

– Непреодолимая тяга к чужим секретам, – улыбнулся мужчина. – Если будет нужно что-то еще – звони. И не забудь про свою часть уговора.

– Не забуду.

Обратно до машины шли молча. Я торопилась снова оказаться в безопасности. В темных переулках городских окраин угроза могла прийти отовсюду. Чувство, что за нами наблюдают, не проходило. А может, за нами действительно наблюдали.

Едва дверь машины захлопнулась, отрезая нас от промозглой сырой осени за окном, Платон повернулся ко мне:

– Ну как? Нашла что-нибудь интересное?

– Да… – Я облизала пересохшие губы. Надо было спросить Платона, что он должен будет за это бесу. Ведь наверняка тот помогал не бесплатно. Надо было предложить какую-то свою помощь. Но все, о чем я сейчас могла говорить, о чем могла думать, это адрес отца, который у меня оказался. – Представляешь, мой родной отец и его новая семья живут совсем рядом. Я даже подумать не могла, что когда-либо снова смогу увидеть его, а он, оказывается, здесь!

– Могу я?.. – Платон вопросительно поднял брови, протянул руку, и я передала лист с адресом. – Действительно рядом. По пути обратно. Хочешь, можем заехать прямо сейчас?

– Сейчас? – сердце бешено застучало при одной мысли об этом.

– Почему бы и нет? – казалось, Платон не видит в своей идее ничего особенного, как будто предложил в магазин за хлебом заехать, а не наведаться в гости к тому, кто бросил меня много лет назад.

Хотя я ведь не говорила ему всех подробностей. Не рассказывала, что отец уехал и перестал писать, что у него новая семья, а меня он не навещал долгие годы. Скорее всего, он даже не догадывается, что мама погибла, а я в бегах.

– Послушай, всё не так просто, – и я призналась Платону об особенностях отношений с папой, которые давно оборвались.

– Мари, давай съездим и просто глянем со стороны, – мужчина оставался непреклонен. – Время не совсем позднее, есть шанс, что мы что-нибудь увидим. Понятное дело, что я не заставлю тебя идти к отцу на ночь глядя, да ещё и конкретно сейчас. – Он глянул мне в глаза весело, а я так разволновалась, что даже не поняла причину для улыбки. – Просто посмотрим, и всё. А потом ты сама для себя решишь: надо ли заявляться в гости открыто.

Мне оставалось только обреченно кивнуть.

– Слушай, а не опасно связываться с этим Виктором? – спросила я, пока мы мчали по трассе в сторону отцовского дома. – Он выглядит довольно… скользко. Не обманет?

– Виктор не меценат, разумеется. Он ничего не будет делать без своего глубокого интереса. Но если его заинтересовать ценой – с ним можно договориться о многом. У нас с ним заключена сделка. С меня – определенного спектра эмоции. С него – информация.

– Эмоции?..

Разумеется, бесы падки на чужие грязные тайны. На угрызения совести, боль, обиду, сокровенные желания. Но настолько, чтобы взамен помогать? Что ему мешает напитаться от любого другого существа? Мне кажется, у этого Виктора нет отказа в «обеде», он похож на того, у кого есть определенная власть. Другие бесы, с которыми я встречалась ранее, выглядели жалко. Низшая нечисть, вынужденная питаться сплетнями и слухами, побираться любой уроненной крохой, шнырять рядом, только бы получить новую дозу.

Этого жалким назвать язык не поворачивался.

– Виктор говорит, что я особенно вкусный, – рассмеялся Платон. – Знаешь, кого-то охотнее кусают комары, а мною питается бес. Не самая высокая стоимость его услуг. В общем, Виктор не благотворитель, но если с ним заключить соглашение, он его не нарушит.  По крайней мере, первым.

Коттеджный поселок располагался в живописном месте: с одной стороны его закрывал густой хвойный лес, с другой – беспокойные воды залива. У домов имелись собственные причалы. По размерам некоторые особняки не уступали замку Платона, хотя были здесь и вполне обычные двухэтажные каркасные дома.

Ветер задувал холодный, колючий – сказывалась близость к воде.

На въезде стояли шлагбаум и даже будка с надписью «Охрана. Предъявите пропуск», только вот шлагбаум был открыт, а охранника в будке не обнаружилось. М-да, защита на высшем уровне. Но нам же проще, не нужно выдумывать истории о том, что мы к кому-то едем в гости.

Мы беспрепятственно въехали внутрь и припарковались на специальной гостевой парковке.

– Дальше – лучше пешком, – посоветовал Платон. – Не будем привлекать к себе лишнее внимание.

Я опять кивнула. Меня начало потряхивать. Само осознание – где-то здесь живет мой папа! – выбивало из колеи, делало маленькой, неуверенной в себе девочкой. Все здравые мысли растерялись. Мне с одной стороны дико хотелось увидеть отца, даже наплевать на поздний час и постучаться к нему, а с другой – я понимала всю глупость данной затеи. Обрывала свои нелепые мечты о воссоединении горьким напоминанием: «Марьяна, ты ему не нужна. Была бы нужна – он бы напомнил о себе чуть раньше, чем никогда».

Нужный дом стоял в конце улочки, упираясь в лес одним боком. Окруженный высоким забором-штакетником, через который, если подойти вплотную, прекрасно проглядывался внутренний дворик.

Участки здесь располагались на расстоянии друг от друга, а не вплотную. Платон осмотрелся, убеждаясь, что за нами никто не подглядывает.

– Не бойся, – подтолкнул меня к забору.

– Наверное, всё же не стоит. А если… если он увидит меня? Я не готова…

– Мари, успокойся. – Платон покачал головой. – Даже если он тебя увидит, то не узнает. Вспоминай: зелье, чары, маскировка.

Ох, точно. Я так перепугалась близости к одному лишь отцовскому дому, что совсем потеряла голову. На секунду всё действительно забылось. Мне почудилось, что одного случайного взгляда хватит, чтобы вспомнить брошенную дочь.

– Всё равно не знаю, опасно как-то. Шляются какие-то непонятные типы, в чужие дома заглядывают.

– Если вдруг нас кто-то заметит, просто скажем, что выронили ключи, – пожал плечами Платон.

И он непринужденно бросил связку прямо на землю, сам сел на корточки и начал делать вид, будто ищет её. Не слишком активно, чтобы не переусердствовать и не заинтересовать кого-нибудь своими действиями – но похоже на правду.

Я тоже присела и вгляделась в щель между планок забора.

Горели все окна с лицевой стороны дома. Сквозь полупрозрачный тюль я разглядела плазменный телевизор, стоящий в гостиной. Шла какая-то развлекательная передача. Я долго смотрела в экран, только бы не переводить взор дальше.

Слева, видимо, кухня. По крайней мере, я вижу угол холодильника и ножи, висящие на магнитной подставке.

Затем я заметила мелькнувший в углу женский силуэт, и сердце болезненно сжалось. А вот и новая жена папы. Та, которая сумела родить ему правильного ребенка, сделала его счастливым – подарила всё то, чего не смогла мы с мамой.

Взгляд вновь уперся в окно гостиной.

Папа…

В постаревшем мужчине отчетливо угадывались отцовские черты. Он полностью поседел за несколько лет (наверное, это генетика, мой отец не настолько старый), чуть осунулся. Но я легко его узнала.

Папа повернулся к окну лицом, но меня в темноте не заметил. А вот я разглядела… младенца на его руках. Крошечного карапуза в белом костюмчике, которого отец укачивал, которому что-то говорил или напевал, а тот тянулся к нему пухлой ручонкой.

Дышать стало ещё тяжелее.

Зря мы сюда приехали. Я не готова была подсматривать за украденным у себя счастьем. Это я могла жить вместе с папой, это мама должна была прибираться на кухне поздним вечером.

Нет, я точно не заявлюсь к нему на порог. Не хочу. Даже если всё успокоится и Нику перестанет за мной охотиться – что вряд ли, – я не стану унижаться. Я не нужна отцу, а тем более не нужна его жене или детям. Забытая покинутая дочь, которая напрашивается на отцовскую ласку – что может быть нелепее?

– Пойдем отсюда, – попросила Платона шепотом.

– Ты всё?

– Угу. Я достаточно увидела…

Но, сказав это и бросив последний взгляд в окно кухни, я непонимающе замерла на месте. В ушах зашумела кровь. Потому что папина жена встала боком и…

Нет, такого не может быть!

Она как две капли воды походила на маму. Те же рыжие волосы, вьющиеся на кончиках. Тот же упрямый профиль. Её осанка. Её тонкие губы. Даже движения как будто принадлежали маме. Плавные, как будто пританцовывающие.

Я пялилась, не прекращая, ровно до тех пор, пока женщина не скрылась из зоны видимости.

Это наваждение…

Это ошибка…

Так не бывает…

– Забери меня отсюда, – прохрипела я.

Платон, не задавая лишних вопросов, поднял ключи с земли.

Обратно он вел меня за руку, практически тащил волоком. А я всё не могла понять: мне просто почудилось? В неверном свете тусклых ламп, издалека, через дыру в заборе многое ли увидишь?

«Мама мертва. Её не стало на пляже у нашего дома», – напоминала я себе будто заклинание.

Но почему тогда эта женщина – её точная копия?

Обратно мы ехали, казалось, целую вечность. Я переваривала увиденное и корила себя за то, что сбежала слишком рано. Надо было остаться и убедиться, что это не мама. Просто отец предпочитает женщин одного и того же типажа.

А если… если она жива?..

Я ведь не знаю наверняка, погибла ли она в той стычке с Альбеску. Я сбежала, не похоронила маму, за что саму себя ненавидела.

Она выжила и воссоединилась с отцом, потому что убогая дочь больше не могла помешать их счастью?

Нет. Полная ересь.

Даже думать о таком отвратительно. Мама отдала за меня жизнь.

Мы въехали во двор – Платон заметно побледнел, снимая барьер, но в этот раз всё закончилось быстро, и уже спустя минуту он выглядел абсолютно нормально. Пока он загонял внедорожник в гараж и избавлялся от следов поездки, я тупо стояла у входа в дом.

Не было сил даже открыть дверь. Непонимание иссушило меня под ноль. Я надеялась, что информация о родственниках поможет понять, как действовать дальше – но в итоге оказалась совершенно разбита и запутана в своих чувствах.

– Всё будет хорошо, – донесся до меня спокойный уверенный голос.

Платон стоял за моей спиной, в жалком шаге, отделяющем нас друг от друга.

– Ага, – сказала, не оборачиваясь. – Спасибо, что…

Слова застряли в горле острым комом. Мне слишком за многое хотелось его поблагодарить. За заботу, за незримую поддержку. За то, что он попросил узнать про родню – хотя мог бы «потерять» лист по пути к Виктору. За то, что согласился съездить к моему отцу. За то, что не задавал лишних вопросов и никогда не заставлял меня сделать что-либо против моей воли.

Но как обличить всё это в одну фразу?

Я не знала.

Платон осторожно взял меня за плечо и развернул на сто восемьдесят градусов.

– Ты сегодня, конечно, превзошла саму себя, – пальцем поднял мой подбородок, заставляя взглянуть себе в глаза, – Виктор теперь с ума сойдет от незнания, что за красавица зашла к нему в гости.

– Я старалась, – грустно хмыкнула. – Если честно, мне хотелось тебя позлить.

– Позлить? – он негромко рассмеялся. – Я давно так не веселился. А проплешина в волосах? Нет, ну чудо же! Даже жаль, что нас не отловили какие-нибудь гопники в подворотне. Их бы удар хватил, гарантирую.

Я тронула эту самую проплешину пальцами и хмыкнула. Мне начало передаваться настроение Платона, его беззаботная легкость. Мысли об отце и женщине, похожей на мать, незаметно отходили на дальний план.

Платон притянул меня к себе, взяв в кольцо рук. Мне не хотелось вырываться. Я позволила моменту просто существовать. В холодной ночной тишине, на улице, под пронизывающим ветром.

– Ты не изменила губы, – отметил Платон. – Они всё такие же красивые.

Он приблизился к ним, мазнул быстрым касанием, проверяя мою реакцию, но не напирая. Не настаивая. Не пытаясь подмять мою волю своим желанием.

Я спросила с неверием:

– Ты всерьез готов целовать чудовище?

– Мари, я уже говорил: мне плевать на твою внешность. Отрасти ты себя хоть хвост и третью руку, я не перестану хотеть тебя поцеловать.

Поцелуй углубился, стал злее, ненасытнее. И я раскрылась ему. Поддалась бурной волне эмоций, сносящих всё на своем пути. Мои собственные пальцы путались в волосах Платона, его дыхание грело кожу. Мы целовались до исступления.

Затем Платон подхватил меня на руки, внес в дом, не позволяя поцелую оборваться. Захлопнул дверь плечом, усадил меня на перила лестницы и продолжал исследовать губами кожу. Щекотал. Прикусывал. Мы стягивали верхнюю одежду впопыхах – было слишком жарко оставаться в ней, – касались друг друга озябшими пальцами. Грелись друг о друга. Наполнялись внутренним жаром.

Чары так вовремя начали таять. Зелье выветривалось, и без его воздействия моё лицо становилось прежним. Я чувствовала легкие покалывания кожи, к которой возвращался естественный цвет. Словно это поцелуи Платона меняли меня. Делали прежней, не спрятанной под вечной маской или страхом быть обнаруженной.

Дарили желание не существовать, а жить. Дышать полной грудью. Целоваться так, чтобы полыхали губы. Касаться мужской кожи и тонуть в запахе его туалетной воды.

Слышать его шепот:

– Мари…

И нырнуть в нечто неизведанное с головой, как в бескрайнее море.

 ***

Платон проснулся рано, Мари еще спала. Рыжие волосы разметались по подушке словно всполохи огня. Он приподнялся на локте, любуясь ею.

Ожог на её лице… она словно бабочка с израненным крылом. Он притягивал взгляд и рождал в душе странное чувство трепета. И, вместе с тем, он не кривил душой, когда говорил, что тот ее не портит.

Ведь под взглядом зеленых ведьминских глаз все остальное не имело значения.

А что, если после ритуала он все же на время сойдет с ума и забудет ее? Навредит ей как-то?

Эта мысль неприятно резанула, и, поддавшись порыву, Платон вынул из прикроватной тумбочки маникюрные ножницы, осторожно срезал прядь волос девушки. Он вплетет их в ткань ритуала, и тогда, что бы ни произошло позже – он не сможет ей навредить.

Осторожно поднявшись, Платон задернул шторы на окне поплотнее. Чтобы свет не мешал ей спать. Пусть в это время года солнце вставало поздно, но на окнах все равно были тяжелые портьеры. Задернешь – и любой день станет ночью.

Чемоданчик с ингредиентами остался в машине, в их качестве он не сомневался. Но все же надо было проверить склянки и пробирки, чтобы внести изменения в ритуал с поправкой на количество и состояние.

«Но сначала завтрак! – мысленно сказал себе орк, спускаясь в столовую. – Может быть, приготовить Мари кофе и принести прямо в постель?»

Он задумался, понравилось бы ей такое или нет. Как-то с братьями они сделали подарок матери – приготовили омлет и чай, принесли на подносе в ее спальню.

Мама натужно улыбалась, но «подарку» явно не обрадовалась. Хотя, может быть, дело было в том, что они разлили чай на постельное белье, а кухню им троим пришлось приводить в порядок весь следующий день. А маме потом еще и перемывать за ними.

Мысли о детстве неизбежно кольнули грустью и ностальгией. Когда-то они были близки с братьями, а потом… Дитрих ушел с головой в искусство. Сейчас помимо бизнеса, оставшегося от отца (он управлял охранным агентством «Цербер»), Дит владел своей реставрационной мастерской. Скупал на аукционах по всему миру произведения искусства, восстанавливал. Что-то оставлял себе, что-то продавал дороже.

Платон, с детства участвовавший в экспериментах отца, долгое время оставался «под крылом» Серпа. Старался учиться, быть как он, подражать. Это внесло трещину в отношения со Златоном. Тот всегда противопоставлял себя отцу. Но, несмотря на это, Платон долгое время пытался поддерживать связь, терпел невыносимый характер старшего брата.

А сейчас… Всё так запуталось. Всё так поменялось.

Он – под домашним арестом за применение черной магии.

Попал сюда разбитый, сломленный, едва живой.

Опыты зашли слишком далеко. Он обманул братьев, втайне пытался влиять на них. И, в общем-то, поступил так, как поступал всегда отец. Лишь чудом обошлось без жертв в тот последний раз, ставший решающей точкой. Точнее – жертва была. Пострадал человек. Не физически, но ментально.

Братья, разумеется, его осудили, всё закончилось банальным мордобоем. И Платон бы мог выиграть в драке, если бы захотел. Темная магия делала его практически неуязвимым.

Но он не захотел. И в итоге собственные чары обратились против него.

Теперь же невыносимо было видеть жалостливый взгляд Дита. Сочувствие на лице полноценного орка к калеке особенно уязвляло. И вроде бы братья готовы были его простить. Принять оступившуюся паршивую овцу назад в семью.

Но тогда собственная ущербность ощущалась бы особенно мерзко.

А вот если он проведет ритуал и поправится, тогда можно будет говорить на равных.

Тогда не будет этого приторно сладкого сочувствия. Тогда он будет уверен, что они прощают его не потому, что он ни на что не годный инвалид с трескающейся по швам аурой, которого нужно пригреть из жалости, а равный. Такой же, как они.

Сидя на кухне и хрустя печеньем (кунжут ему не нравился, но незаметно для себя он съел все), Платон пытался упростить формулу ритуала в записной книжке. Заходил в тупик и начинал заново. Нужно добавить больше защищающих ментальное здоровье компонентов. Что толку быть орком, если вместо осмысленной речи из его рта будут появляться пузыри слюны?

Увлекшись расчетами, Платон очнулся, только когда послышался шум шагов в коридоре.

«Мари проснулась?»

Вот только вместо Мари показался доктор.

– Я вас по всему дому ищу, молодой человек. – Александр Анатольевич с чемоданчиком в одной руке и огромным пакетом с контейнерами в другой. – Вот, ваша матушка вам передала. У меня в машине весь багажник забит ее кулинарными изысками, вы там потом выйдите, я вам передам.

Как он тут оказался?

Первой мыслью было, что док – очередная галлюцинация. Не мог ведь Платон расслабиться и увлечься настолько, что не заметил подъезжающую к дому машину?

Александр Анатольевич тем временем поставил пакет с провизией под стол, на стол водрузил чемоданчик:

– Хорошо выглядите. Высыпаетесь? – Он достал свой излюбленный прибор, которым измерял состояние ауры. – Могу тут прямо вас осмотреть, если вы не против. Свет так удобно падает из окна. Хм…

Он вдруг нахмурился и уставился на прибор с подозрением.

Мари! Она не в комнате за камином. Она в спальне. А что, если док ее почувствует? Или уловит ее присутствие прибором измерения ауры?

– Давайте сначала сходим за стряпней. Аппетит, знаете ли, улучшился, – немного нервно улыбнулся Платон, пряча свои записи в кухонный ящик.

– А? Да… – Доктор покивал, но продолжил смотреть на прибор. Затем покосился на пустой коридор. – Платон, скажите, а к вам никто не заходил в последнее время?

– Дитрих, – с готовностью подтвердил орк.

– И папочка иногда заходит. – Серп возник словно из ниоткуда, уселся на столе и принялся разглядывать содержимое пакета, отправленного мамой. – Отбивная! Честное слово, убил бы за то, чтобы только еще раз попробовать отбивную в исполнении моей Агаты.

– Брат так беспокоится обо мне, любую возможность использует для того, чтобы подбодрить и поддержать. – Платон старался не коситься в сторону отца и не обращать на него внимания, но делать это было сложно. – Кстати, вы слышали, что его супруга Таисия беременна?

– Хм… А сама Таисия к вам не заходила? – продолжал допытываться доктор. – Я, наверное, должен сделать звонок.

Док потянулся в карман за телефоном.

– Сейчас кого-то раскусят. Сейчас кого-то поймают с поличным, – нараспев протянул Серп, вскочил на стол, подошел к Платону, затем наклонился и глумливо покачал головой.

«Проклятье! Он что-то учуял!»

В этот момент в дверях, зевая и потирая глаза, появилась заспанная… Мари. В его футболке, доходившей ей до середины бедра, она выглядела так уютно и по-домашнему, что в другой раз бы он умилился и непременно бросился ее целовать.

Но ситуация не располагала.

Едва она увидела доктора, шарахнулась от него как от привидения.

Доктор замер на месте, так и не донеся телефон до уха.

– К нам едет ревизор! – продекламировал Серп и захохотал.

Платону осталось принять единственное верное решение. Он призвал темную магию.

– Прошу прощения, я правда не хотел, – с сожалением произнес он и, обхватив тело доктора появившимися из темного густого тумана змеями, ударил мужчину головой о холодильник.

Бессознательное тело распласталось по полу.

Платон переглянулся с Мари. Девушка на удивление быстро сориентировалась, присела, проверяя пульс.

– Жив. – Она облегченно выдохнула.

– Лучше бы он сдох, правда, сын? – Серп снова уселся на столе и теперь болтал ногами в воздухе. – Но ты все еще можешь его добить. Скажешь потом всем, что док поскользнулся на лестнице и расшиб себе голову. В его возрасте это неудивительно.

– У тебя есть план? – Мари закусила губу, напряженно что-то обдумывая.

Вряд ли план Серпа девушка оценила бы, но, как назло, ничего другого не шло в голову.

– Признай уже. Ты – злодей. Черный маг. Орк, плюющий на все условности. Ты – не такой, как твои братья. И твое место – рядом со мной, – оскалился в улыбке отец.

– Я видела в саду белладонну. Можно попробовать сварить зелье забвения. – Мари торопливо поднялась с места, колдовской взгляд зеленых глаз горел решимостью.

– Эта девка мне определенно нравится, – ухмыльнулся Серп. – Из нее можно сделать неплохого сообщника по преступлениям.

Голову стянуло обручем боли, дышать стало тяжело. Последствия применения темной магии? Но ему же стало лучше, он пошел на поправку. Стараясь не показать Мари своего состояния, он просто кивнул, одобряя план.

Оставшись наедине с телом доктора, Платон оперся руками о столешницу, выравнивая дыхание.

Телефон Платона на столе завибрировал. На экране высветилось имя брата.

– Как же не вовремя, правда, сын? – сочувственно поцокал Серп. – Впрочем, если ты хочешь быть хорошим, у тебя еще есть шанс. Признайся брату. Он доложит арбитрам. Годик-другой посидишь со мной в «Теневерсе» и выйдешь оттуда другим орком. Или не орком. Там-то лечить тебя никто не будет.

– Заткнись, – прошипел сквозь зубы Платон, борясь с приступом слабости.

Может, у дока в чемоданчике есть что-нибудь подходящее? Тот все еще лежал раскрытым на столе. Платон принялся в нем рыться в попытке отыскать какие-нибудь восстанавливающие препараты.

– Что? План не нравится? Все-таки хочешь быть таким, как я? – с притворным участием спросил Серп.

– Я никогда не буду таким, как ты! – рыкнул Платон, дернул сумку слишком сильно, на эмоциях, та перевернулась. Содержимое с веселым треском и стуком разлетелось по кафельному полу.

Вибрация телефона прекратилась.

– Сейчас мой младшенький снова что-нибудь заподозрит и опять явится тебя проверять, – засмеялся Серп. Он искренне наслаждался всей этой ситуацией. – Чуйка у него явно в меня. Что есть, то есть. Не зря из вас троих именно он унаследовал мой талант.

– Леший… – Платон выругался и схватился за телефон. Дит и так был зол на него после ситуации с цирком, не стоит давать еще поводов.

Он набрал номер брата. Всего один гудок, и тот взял трубку.

– Привет, спишь еще?

– Да, то есть… Привет. Только проснулся, – невпопад ответил Платон. От головной боли перед глазами плясали звёздочки.

– Александр Анатольевич еще не у тебя? Он должен сегодня заехать, мама передала тебе очередную партию провизии. Она боится, что ты умрешь с голоду.

Платон перевел взгляд на лежащего на полу врача. Кажется, тот пошевелился? Или это он сам просто качается от накатившей на тело слабости?

– Нет, пока не заходил. Но маме передай спасибо. Аппетит в последнее время улучшился. Даже ее кунжутное печенье съел.

– Ты же вроде его терпеть не можешь? Но рад слышать – Дит замолчал.

Платон же был не в том состоянии, чтобы поддерживать диалог ни о чем.

– Арбитры звонили, – спустя некоторое время произнес брат посерьезневшим тоном.

– Есть новости о Нику? – Платон подобрался, обращаясь в слух. Это было действительно важно.

– Нет, не о нем. Об отце. Сказали, он сдал. До этого каких-либо признаков болезней не было. Но пару дней назад резко стало плохо.

Платон повернулся к Серпу-галлюцинации. Тот опять сел на стол и увлеченно рассматривал свои ногти, будто бы речь шла не о нем.

– Они сказали, что если мы хотим, то могут пустить нас к нему. На случай, если он долго не протянет. Попрощаться.

– Пусть горит в аду, – отрезал Платон. – Туда ему дорога.

– Я тоже им так ответил, – грустно откликнулся Дит.

Отцовский авторитет всегда довлел над ними тремя. Желания отца были нерушимым законом, слово – решающим, любая его прихоть возводилась в ранг обязательных к исполнению. С ним запрещалось спорить, даже воспротивиться его мнению – ибо кара могла быть велика.

Братья ненавидели его всем сердцем. Даже Платон, столько лет отдавший опытам и темной магии, не благодарил отца за то, какими методами в него вбивали знания и усидчивость. Он принимал его силу, признавал великим гением, но давно уже не любил. С самого раннего детства, когда границы добра и зла ещё слишком размыты и ты не считаешь папу плохим, если он причиняет тебе или твоим родным боль – потому что любишь его любым.

Но шли годы, и от любви не осталось даже пепелища.

Серпа не станет? Он тихо-мирно скончается в тюремной лечебнице? Ну, не самый плохой исход.

Мать жалко. После всего, что творил отец, она всё равно верила, что он сможет измениться. Даже когда отчаялась вернуть «своего Серпа», даже когда нашла нового ухажера – надеялась, что однажды он одумается и извинится перед своей семьей.

Похоже, её мечтам не суждено сбыться.

– А что Златон? – спросил Платон.

Над старшим сыном Серп издевался сильнее всего. Весь его гнев обрушивался на голову Злата, который получился «неправильным орком», по мнению отца. Их ненависть была столь велика, что одно напоминание об отцовских генах приводило Златона в ярость.

– Ничего, тоже не поедет, – ответил Дитрих. – Сказал: «Как помрет – дайте знать, зайду убедиться, что гроб закопан достаточно глубоко».

– Я могу его понять. Ему отцовской «ласки» досталось больше, чем нам с тобой.

– Не поспоришь.

Кстати, насчет Злата. Может, действительно через него попытаться выполнить поручение Виктора? Виталик – его хороший друг, а сам Злат тот ещё обольститель. Он за последние годы порадовал своим вниманием столько девушек, что можно выдавать золотую табличку с надписью: «Альфа-самец десятилетия». Злат, наверное, смог бы доходчиво объяснить Виталику, как нужно заполучить женщину: что конкретно ей говорить и как именно смотреть для усиления эффекта.

Платон поморщился.

Всё же какая глупость – заставлять двух взрослых существ влюбиться друг в друга. Ну и задачку подкинул ему бес.

– Как вообще дела у Златона? Всё хорошо?

– Да куда он денется, всё у него нормально. Семья, работа, ремонт в квартире затеял, уламывает Диану на «хотя бы четверых» детей. Та пока не сдается. А что? – тут же напрягся Дит, как будто Платон замышлял какую-то гадость.

– Давно не общались просто… – смутился он своему неловкому обману. – С Виталиком они до сих пор тесно дружат?

– Я не в курсе, если честно. Дружат, наверное. Платон, умоляю тебя, не ввязывайся ни во что.

– Даже не собирался.

– Зачем тогда тебе Виталик?

– Да не нужен мне Виталик, так, к слову пришлось. Вспомнилось просто, что они сдружились. Дит, перестань меня подозревать.

Нет, всё-таки затея дурацкая. Как свести Виталика с Кирой, если Платон даже не может кому-нибудь рассказать о том, что заключил сделку с Виктором? В любой другой ситуации он мог бы связаться со Златом и просто попросить его: «Сделай что-нибудь». Но не сейчас. Потому что с хитрым пронырливым Виктором затворник-Платон никак не должен пересекаться.

Ладно, оставим эту проблему на потом. Сейчас есть куда более глобальная: доктор, лежащий на полу без чувств.

– Да жив он, жив, – скучающе отметил Серп, когда Платон склонился над бездыханным телом, чтобы ещё раз проверить дыхание. – Где там твоя подружка шляется?

Платон болезненно поморщился. Слабость всё накатывала, и только болтливой галлюцинации рядом не хватало для полного счастья.

– Эй, ты меня слышишь вообще? – спросил Дитрих в трубку.

– Прости. Задумался немного.

– Угу. Пожалуйста, веди себя прилично. Мы за тебя беспокоимся, мама с ума сойдет, если ты что-то натворишь. Ей сейчас и так тяжело придется, – напомнил Дит, взывая к совести брата.

Платон согласно помычал в ответ, выражая полное согласие, и повесил трубку.

– Слушай, сынок, а если док очнется, ты его ещё раз головой приложишь? – с неподдельным любопытством вопросил Серп, поднявшись со стола и пройдясь по кухне взад-вперед. – Может, проще засунуть его в машину и утопить? Не справился с управлением, улетел в озеро. Ах, какая трагедия! Еда моей драгоценной Агаты пропадет! Невыносимая потеря!

Он приложил ладонь ко рту и жалостливо покачал головой.

– Замолкни, – взмолился Платон.

– Ты слабак, Платоша, – имя сына он специально выделил ядом. – Маленький нытик, который не может решить проблему силой. Жаль, не таким я тебя растил.

– Мне тоже жаль, что ты не сдох раньше. Но я держу свою жалость при себе.

– Посмотрим, кто ещё сдохнет, – фыркнул Серп. – Думаешь, я так просто от тебя отстану? Наивный дурачок. Я у тебя вот тут прочно засел, – он постучал по виску сгибом пальца.

Платон начал читать вслух состав на коробке из-под сыра, чтобы заглушить его голос.

Мари вернулась через какое-то время с целой связкой корений. Она разложила их на столе, начала мелко крошить, достала банки с полок. Всё у неё получалось проворно, как будто всю жизнь хозяйствовала на этой кухне.

Платон даже засмотрелся.

В кастрюльке кипела вода, и Мари по очереди складывала внутрь составляющие зелья, периодически бросая опасливый взгляд на бессознательного доктора.

К счастью (причем как Платона, так и самого доктора), тот не собирался приходить в себя. Серп исчез, стоило Мари оказаться на кухне – и это тоже радовало. Потому что чувство беспомощности, когда над тобой издевается собственная галлюцинация, доводило до отчаяния.

Пока варился отвар, Марьяна с Платоном прибирали кухню от следов «преступления». Остатки корешков затолкали поглубже в мусорное ведро. Включили вытяжку, чтобы проветрить помещение. Натерли столы до блеска, но оставили «творческий беспорядок» – недоеденное печенье в вазочке и недопитый чай в кружке.

Зелье забулькало, закипев. Всё, можно доставать.

– В идеале ему нужно дать настояться три-четыре часа, – вскоре оповестила Марьяна, – но сомневаюсь, что док будет ждать столько времени. Попробуй напоить его так. Зелье хуже не стало, просто побочных реакций будет больше. Потеря концентрации внимания, общая рассеянность, тошнота, головокружения, тахикардия.

– Ну, нам это только на руку.

Мари подула в чашку, куда вылила зелье, скептически осмотрела его на свет.

– Ну, должно сработать. Последние пару часов он не вспомнит. Скажи, что это последствия удара головой, – сообщила веско. – Короче, придумай что-нибудь. Ладно, я пойду в свой любимый камин. Дальше – сам.

Платон выждал некоторое время, а затем поднял голову доктора и приоткрыл ему рот, вливая отвар в горло. Главное теперь, чтобы он не захлебнулся. А то очень неловко получится.

Александр Анатольевич закашлялся, зелье забрызгало его рубашку. Но он определенно проглотил достаточно.

– Вы как? – сочувственно вопросил Платон, похлопывая доктора по спине и помогая ему подняться.

– Что… что произошло?.. Как я у вас оказался?..

Тот непонимающе озирался.

– Да вы сознание потеряли, батенька! Перенапряглись, что ли? Хлоп, и уже летите головой в дверь моего холодильника. Я даже поймать не успел. Ромашковый отвар вот вам дал, чтоб в себя пришли. Не горчит?

В доказательство своих слов орк мотнул головой в сторону заварочного чайника, куда Мари предусмотрительно налила тот самый отвар, по вкусу похожий на зелье забвения.

– Голова как? – продолжал напирать Платон. – Не болит? Сотрясения мозга, надеюсь, нет? Вы хоть помните, что приехали ко мне на осмотр?

– Я?.. Да, наверное… Давление, что ль, поднялось, – удивился доктор, щупая у себя пульс. – Да, зашкаливает. Неужели сознание потерял?

– Потеряли! Я не на шутку испугался, если честно. Вы в следующий раз предупреждайте хоть, ловить вас буду. А то разбили бы голову, а мне даже Скорую помощь сюда не вызвать.

Доктор потрогал свежую шишку у себя на затылке.

– Погода переменчивая, видимо, давление и скакнуло, – принялся оправдываться он, совершенно обескураженный собственной рассеянностью. – Так, на чем мы закончили?

– Вы меня осмотрели и хотели передать контейнеры от моей матушки, – милым голосом напомнил Платон.

– Матушки?

– Да-да, она оставляла мне еду. Александр Анатольевич, ну что вы, не пугайте меня так. Вы хоть помните, кто я такой?

– Да помню я вас, помню, – скривился доктор, проверяя содержимое чемоданчика. – Всё на месте, ничего не тронуто.

– Вы думаете, я у вас воровать стал бы?

– Сами понимаете, предосторожность превыше всего. Так, осмотр, говорите, – доктор вновь взялся за свой считыватель ауры. – Да, помню что-то такое. Мы закончили, говорите?

– Ну да. Если хотите – повторим.

– Да незачем, вроде бы, осмотрел же уже… – сказал он, будто убеждая самого себя. – Вот голова старая. Надо бы провериться…

– Не помешало бы, – покивал Платон. – Ну как я? Жив-здоров?

Следующие десять минут они потратили на стандартные процедуры. К считывателю ауры доктор не возвращался, но проверил физическое состояние, пульс, моторику, выписал новые дозы лекарств. Платон по обыкновению сопротивлялся, морщился, кривился – в общем, всем своим видом показывал, что с действиями врача хоть и не согласен, но вынужден смириться. Тот тоже привычно ворчал, просил соблюдать назначения. Иногда разве что потирал ушибленную голову, но так как всё равно не помнил ничего, то и не сомневался в словах Платона.

А может, были у него уже похожие приступы. Поэтому и отнесся так спокойно.

Ромашковый отвар он, кстати, попробовал – убедился, что тот существует.

– Что насчет ваших «забав»? – спросил доктор, когда они почти закончили.

Платон прекрасно понял, о чем Александр Анатольевич говорит.

– Знаете, пока как-то не хочется. Даже не буду вас упрашивать.

– Неужто вняли моим мольбам?

– Вы же сами понимаете, что нет. Просто я понял, что первоначального эффекта уже не достигнуть, восстановление идет без участия нагрузки электроимпульсами. Так зачем бить себя током?

Показалось, что док облегченно выдохнул. Ожидал, наверное, что опять придется уговаривать непокорного больного не измываться над собой.

– Значит, будете следовать моему лечению? – вопросил строго.

– А что остается? – Платон развел руками. – Я слишком хочу выйти на волю. Кстати, насчет воли. Передадите мне матушкину стряпню?

– Ах да. Опять забыл.

В общем, вскоре они закончили, и Александр Анатольевич отправился домой. Вместе с едой матушка передала очередную записку. На сей раз в контейнер она её не прятала, просто вложила в конверт.

«Сынок, один мой хороший друг подарил мне путевку в европейскую водолечебницу. Съездим с ним вдвоем, здоровье поправим, воздухом целебным подышим. Не теряй меня. Уеду всего на две недельки. Передала тебе побольше заморозки – пожалуйста, не складируй в морозилку, как обычно, а кушай. Наварила тебе десять литров сливового компота. Тебе нужно поправлять здоровье.

Люблю, мама».

Ясно, что «хороший друг» – это мамин ухажер. Она очень боялась показывать его сыновьям открыто, всё опасалась, что они не примут его в семью. Всё же чужак, да ещё и не орк. Хотя и Дитрих, и Златон, и Платон больше всего желали маме счастья. Пора бы строить свое будущее, а не думать о тиране, который и ей жизнь отравил тоже.

Что ж, пусть отдохнет. Ей полезно.

Платон долго ещё стоял в дверях, а сердце его заполошно колотилось в груди.

Он был близок к провалу, и лишь чудо спасло его от последствий. Но страшнее всего, что на секунду Платону хотелось поддаться уговорам отца и просто добить ни в чем не повинного доктора – только бы тот не помешал осуществлению плана.

***

Когда он вернулся в замок, груженный пакетами от матери, которые передал доктор, Мари уже вылезла из комнаты за камином и пришла на кухню.

– Хочешь кофе? – улыбнулась она, но за уверенным видом скрывалась нервозность.

Сгрудив пакеты в сторону, Платон обнял её, прижимая к себе. И наконец смог выдохнуть.

– Я тоже разнервничалась, – призналась она шепотом, хотя он не сказал ни слова.

– Ты молодец, быстро нашла решение, – зарылся ладонью в ее волосы, вдыхая их аромат. Пахло горькими травами, белладонной, ромашкой. Зельем забвения, которое она варила.

– Это я виновата. Нужно быть внимательнее. В прошлый раз чуть не попалась, когда пришел твой брат. И теперь вот снова.  Я приношу только неприятности…

– Тшшш… – Платон прижал указательный палец к ее рту, прерывая. Затем осторожно наклонился и поцеловал в самый краешек губ.

Руки легко обвили ее талию, желая удержать мгновение, которое казалось вечным. Ее дыхание щекотало кожу.

– Я правда так думаю, – вздохнула Мари.

– Ведьмам положено приносить неприятности, – усмехнулся Платон. – Мари, я сам виноват. Расслабился, увлекся расчетами ритуала и заметил дока, уже когда он оказался в метре от меня.

За окном проглядывали лучи утреннего солнца, отражались в стоящей на столе вазочке с печеньем.

– Да, но я могла бы, прежде чем идти…

– Мы сейчас правда это делаем? Спорим, кто из нас больше накосячил? – поднял брови мужчина, насмешливо глядя на зардевшуюся ведьмочку.

Мари не выдержала и тоже прыснула.

– Ладно, согласна, это глупо. – Она тряхнула рыжей копной волос. – Так что насчет кофе?..

– У меня есть предложение получше, – коварно усмехнулся он, вовлекая ее в поцелуй.

Руки нежно скользили по ее спине, поддавшись порыву, Платон резко поднял девушку на руки. Ее ноги обвили его талию, она взвизгнула от неожиданности и радости, а потом заливисто засмеялась мелодичным, словно звон колокольчиков, смехом.

Платон осторожно усадил ее на стол, сдвинув вазочку в сторону. Та покачнулась, перевернулась. Печенье и цветные конфеты разлетелись по полу.

– Нам снова всё прибирать… – прошептала Мари, на мгновение оторвавшись от его губ.

Но это было тут же забыто. Ничто не имело значения, кроме… В каждом вдохе и выдохе остался только трепет момента, когда они смогли сблизиться настолько, что стали одним целым.

До кофе в итоге они добрались не скоро.

Сначала еще раз убрались на кухне, потом разобрали контейнеры, которые передала Агата.

 А после завтрака Платон снова взялся за расчет ритуала.

– Расскажешь, что ты задумал? – Мари подошла сзади и обняла его.

Платон облизал губы, не зная, стоит ли говорить ей правду. Хотя… почему нет?

– Сегодня ночью я проведу ритуал. Полностью восстановлю свое здоровье и верну способность обращаться в орка. – Голос звучал сухо и решительно, будто бы действительно он знал наперед, как будет. Как будто бы не сомневался в своих силах до последнего.

– В день, когда мы с тобой встретились в первый раз… – Мари не договорила, но он понял, о чем она спрашивает.

– В тот раз мне не удалось. Но сегодня – всё будет иначе.

Третья попытка просто обязана быть успешной, но что, если и она провалится?

– Хорошо, – неожиданно легко согласилась девушка. – Мне надо будет остаться в доме?

– Да, чтобы у меня было больше сил и не пришлось снова держать купол, – осторожно произнес Платон, удивленный той легкостью, с которой она согласилась. Что? Даже не попробует отговорить от авантюрной затеи? Не скажет ему, какой он кретин, что связывается с настолько темной магией? Не предложит подождать и еще раз все перепроверить?

Видимо, удивление его было настолько искренним, что Мари в ответ вскинула брови:

– Что ты так смотришь?

– Ты действительно не против?

– Ну… – протянула она. – Насколько я успела тебя узнать, говорить тебе о том, что это противозаконно и опасно – бесполезно. Так что остается только поддержать. – Она звонко чмокнула его в щеку. – Главное, возвращайся поскорее.

Ведьмочка отстранилась.

– Пойду пока устрою набег на твой сад. Посмотрю, что еще может пригодиться, запасусь ингредиентами, мало ли тебе еще от каких-то свидетелей нужно будет избавиться.

Она упорхнула из кухни и не услышала, как Платон прошептал одними губами:

– Мари, ты восхитительна…

 ***

Из фамильного особняка он уходил уже ночью. Весь день ушел на расчеты формул, на подбор пропорций. Он попросил Мари не провожать его, но спиной чувствовал, как она все равно наблюдает за ним из окна в одной из зал.

Призвав магию, он легко поднял купол и так же легко отпустил его. Колдовство давалось всё легче и легче. Понять бы только, с чем же был связан приступ слабости днем.

«Все это неважно, сегодня я снова стану орком».

Ритуал решено было проводить в одном из складов вдоль по шоссе. Фирма, которой он принадлежал, сейчас была в состоянии банкротства, и Платон надеялся, что охраны там не будет.

Лучше, конечно, опять пойти в заброшенный литейный цех, который он использовал в прошлый раз. Но два выброса темной магии в одном и том же месте могли вызвать ненужные вопросы арбитров. И так все это происходило вокруг поместья, а значит, могло вывести на него.

С охраной действительно повезло.

– На этот раз всё получится, – бескомпромиссно сказал себе Платон. Прозвучало как приказ. Сделай или умри.

И плевать, что внутри бушует от беспокойства. Чего ему бояться? Неужели ему вдруг стало жалко собственной жизни?

Внутри просторного кирпичного строения было пусто – только доски да металлолом, сваленные кучей. А в потолке вообще дыра.

Первым делом мужчина достал из принесенного с собой чемоданчика свечи. Иначе в погруженном во мрак и пыль помещении он бы не увидел ни зги. Электричество не работало.

Оно и к лучшему. При магическом выбросе был велик шанс короткого замыкания и в результате – пожара.

Закончив со свечами, он перешел к рунам. Напряжение витало в воздухе, сердце билось громкими ударами, а рука, держащая нож, дрожала. Должно быть, это от предвкушения, разве не так?

– Лучше погибнуть, чем продолжать быть калекой, – но отчего-то былой тезис, который казался непреложным, перестал приносить уверенность и давать силу.

Отчего же сейчас всё так переменилось? Отчего умирать, даже не став снова орком, совсем не хотелось?

Платон стиснул зубы, протянув нож над ладонью, надрезал ее острым лезвием. Полоса наполнилась алым, он осторожно собрал на кончике пальца кровь. Каждая руна должна напитаться ею, оживая и заряжаясь энергией.

В центре руночертежа взвилось пламя. Огненный язык подобно змее обвивал каждый символ, пожирая магические компоненты, которые Платон предварительно расставил в нужной последовательности.

Огненные языки всё ярче скользят по складу, темный вихрь вращается вокруг Платона. Дыра в потолке становится окном в небеса, и звезды сияют ярче, бросая свой свет на ритуал.

Свечи, расставленные вокруг круга, постепенно тухли. Только огонь в центре продолжал светиться ярко.

Сила магии начала накапливаться внутри него, словно горячий океан, готовый взорваться.

И, вместе с тем, в голове зашумело. Так было и в прошлый раз. Он знал, что еще может остановиться. Еще не поздно было пойти на попятную.

– Марьяна…

Он добавил прядь ее волос, и та вспыхнула в магическом пламени, перед глазами возник ее колдовской зеленый взор.

Теперь, что бы ни случилось, по крайней мере, он не сможет навредить ей, если сойдет с ума. Это дало силы продолжать.

Вибрации проходили сквозь каждую его клетку, пробуждая забытые ощущения, все то, чего он был лишен. Кульминация совсем близко.

«Ей не нужен калека, ей нужен тот, кто сможет ее защитить. Все будет хорошо», – вновь приказал себе Платон, не давая возможности одуматься. И второй раз полоснул себя по ладони. На этот раз кровь полилась в самый центр руночертежа.

«Куда я дел фиолетовый флакон?» –  он похлопал себя по карману. Кажется, отвлекшись на добавление пряди волос, он упустил из виду один из ингредиентов.

Но нужно было продолжать, чтобы не сработал откат. Ладно, не самая страшная потеря, без него ритуал сработает. Платон начал читать заклинание. Его голос звучал гулко и мощно, наполняя пространство склада, отражаясь от стен и сливаясь с вихрем темной магии.

Внутренний огонь, пробудившийся в нем, становился ярче и сильнее с каждой прочитанной фразой. Он был единым целым с магией. С невероятной силой, которую он сумел возродить.

Мощная волна энергии выбрасывается из него. Вихрь темной магии пронизывает склад, создавая сильное давление и сотрясая все вокруг. Все потухшие свечи вспыхивают в последний раз, пламя ярко освещает все вокруг, а затем тухнет.

Вместе с сознанием.

Прошла секунда или две.

Платон проморгался. На мгновение он потерял ориентацию в пространстве. Сейчас он, кажется… лежал.

Но чувствовал себя на редкость хорошо. Никакой слабости, никакой боли. Захоти он сейчас – и снова примет боевую форму.

Он осторожно постарался подняться на ноги. Но… уперся головой в потолок.

«Что за…» – но не успел он додумать, как его сильно качнуло. Зарычал рев заработавшего двигателя.

Раздались приглушенные мужские голоса.

– Сегодня трое за день подохли. Прям урожай.

– Ты там в документах расписал, Освальд? Или всех в крематорий, родственники никого не запросили?

– Сразу жечь. От всех отказались.

– Угу. Ну ты там проверил как надо, точно сдохли, да?

– Не первый день работаю, – фыркнул мужчина. – Тени отлет души из тела зафиксировали, так что всё по регламенту.

– Ну и ладушки, я поехал. Жуткое местечко этот ваш «Теневерс».

«Тене… верс?»

– Этот… Там, сверху лежит – Серп Адрон. Родня попросила заснять на видео, как его тело горит. Ты уж не забудь.

– Ох уж эти орки, больные на всю голову…

Громко хлопнула автомобильная дверь. Мотор взревел громче, и машина тронулась, подскакивая на неровной дороге.

В этот момент перед глазами ярко вспыхнуло видение. Как его, Платона, засовывают ногами вперед в длинную печь, и со всех сторон его тело облизывают языки пламени. Он кричит, пытается принять боевую форму, но бесполезно. На печи руны, блокирующие любую магию.

Боль пронизывает тело, смывает мысли. Он кричит, наполняясь ею до краев.

А затем все кончается так же внезапно, как и началось.

Платон тяжело дышит, не понимая, что произошло. Он начал ощупывать руками пространство. Кажется, его заперли в деревянном ящике, а еще, кажется, он только что… видел свою смерть.