Глава 33. Сон

Мила сидела на холодном песке, обняв колени. Ветер путал волосы, а закат упрямо грел море и тянул к берегу ярко-медную дорожку, пытаясь добраться до растрёпанной изнутри души ведьмы. Тусовка с девчонками была шумной и смешной, Миле даже удалось на время отвлечься от дурных мыслей. Но стоило остаться одной, как сразу стало ясно: с той несправедливостью, что весь день гнила под сердцем, она не справлялась.

Пальцы зарылись в каменистый песок, нащупали горстку более крупных, сжали — и отпустили.

Дышалось коротко. Тёплые струйки слёз скатывались по щекам, ветер сушил лишь ту половину лица, что была обращена к морю. Мила осторожно коснулась правой верхней части лба, тихо шикнула, дёрнула головой, чтобы распущенные кудри закрыли лицо, прикусила губу и крепко обняла себя за плечи.

Чайка крикнула, море ответило глухим «ш-ш-ш». Мила уткнулась лбом в колени.

— Раз, два, три… — прошептала. Слёзы иногда нужны, как дождь. После них всегда дышится легче, даже если небо ещё тяжелое.

— Четыре, пять, шесть… — дальше тише.

Она досчитала до десяти, до двадцати — до «хватит». Шумно выдохнула.

Кто-то тихо опустился рядом. Песок вздохнул, ракушки вежливо хрустнули. Мила чуть повернула голову и уловила ладонь, лёгкий взмах, а затем плоский камешек, который поскакал по воде. Прыг, скок, прыг… бульк. Следующий проследовал тем же маршрутом. Ведьма машинально проводила взглядом и его, потом заправила волосы за ухо и наконец решилась посмотреть, кто пришёл.

Строго говоря, она уже знала. Есть такие присутствия, которые узнаются не глазами, а реакцией тела. У Милы же зачесались ладони в порыве то ли придушить, то ли связать.

Роман Олегович.

Всё те же тёмные брюки, та же белая рубашка с закатанными рукавами, но в этот навыпуск — деталь, которая добавляла небрежности инспектору. Без очков его лицо выглядело мягче, чем положено.

— Вас ещё не хватало, — буркнула Мила и снова уткнулась подбородком в колени. Очередной камешек честно отработал три прыжка и один обязательный «бульк». — Есть что сказать — говорите. Нет — или уходите, или уплывайте.

— Сказать, конечно, могу многое, — спокойно ответил он, перебирая камни, словно слова. — Но, знаешь, трудно выносить претензии за несанкционированную магию с общими снами, когда виновная льёт слёзы.

Он бросил следующий, и тот ушёл уже на четыре прыжка. Мила фыркнула так, словно волна допустила геометрическую ошибку.

— Догадался, значит, — без особой охоты тоже перешла на «ты». — Быстро.

— Это было несложно, — он едва пожал плечами.

Она вытерла вторую щёку рукавом. Море снова прошептало «ш-ш-ш». Роман отправил ещё один камешек, который прыгнул дальше всех.

— У тебя здорово получается, — Мила попыталась выровнять голос.

— Тренировался, — в тон ей ответил инспектор.

Молчание.

Слёзы уже высохли.

Рядом с ведьмой сидел человек, которого одновременно хотелось и прогнать, и не отпускать — просто потому, что кроме него никого другого не предвиделось. А кто-то всё же нужен был, пусть Мила и откладывала это признание на потом.

— Здесь красиво, — сказала она, шмыгнув носом.

Ветер перебирал её волосы лучше любого гребня, приносил запах водорослей и обнимал теплом. На метле порывы всегда злые и быстрые, которые со свистом постоянно пытаются сбросить вниз головой. И Миле нравилось с ними спорить и ускользать из-под ударов. Но было что-то уютное в мягком, терпеливом и заботливом бризе.

— Это место настоящее или выдумка? — спросила она.

Ведьма у моря никогда не бывала. Значит, сон — не её. И всё же берег ощущался знакомым до последней песчинки, как книга, которую точно не читала, но цитируешь без ошибки.

Инспектор кивнул, подбирая слова так же тщательно, как плоские камешки.

— Реальное. Один из карибских островов. Летом приезжаю сюда отвлечься и перезагрузить голову. Закат здесь и правда прекрасен, но рассвет ещё лучше.

— Карибы? — хмыкнула Мила. — Мажорский, однако, отдых.

— Работа нервная, — подхватил её интонацию Роман Олегович. С момента прихода он ни разу не посмотрел на ведьму.

— И почему же рассвет лучше?

— На рассвете мир ведёт себя иначе, — произнёс он спокойно. — Сначала долго думает, а потом всё равно начинает жить, не оглядываясь на вчера. И ты вместе с ним, потому что деваться некуда.

— Это что-то на романтичном, мистер инспектор? — наиграно удивилась Мила и машинально потёрла запястья, вспомнив первый сон, который этому выводу противоречил. — А с виду и не скажешь, что так можете изрекать.

— По тебе тоже многого не скажешь, — он откинулся, упёршись ладонями в песок. — Раз уж нам до утра тут сидеть, расскажешь, что случилось?

— Нет.

— Почему?

— Ты скажешь, что я это заслужила. Или что ко мне вернулись мои шалости бумерангом. Или ещё что-то из отдела морали. А этим я и сама успешно себя закопала.

— Так во мне уверена? — спросил он мягко.

Мила сглотнула. Прелесть снов в том, что даже самые идеальные закаты могут не закончиться вовсе. Солнце вроде опускалось, а вроде и не настигало горизонта, словно тот тоже двигался. Чайки косяком пролетели над морем (да-да, они и так умеют), подчеркивая, что пейзаж — не застывшее фото.

И с какой стати Миле вообще что-то рассказывать инспектору, который последние дни весьма успешно портил ей жизнь?

— Я завалила тест по травологии, — обречённо выпалила она и с силой швырнула в море горсть камней. Ей нравилось, как по-разному они тонут: одни дребезжали рябью, другие — уходили с увесистым «бувл». — Теперь светит пересдача. То есть сначала — недопуск к экзамену, потом пересдача. В лучшем случае, я пересдам, но останусь без стипендии. В худшем — исключат. Проблема в том, что шансов на первый вариант у меня немного.

Есть у девушек нерациональная привычка подстилать странным поступкам логическую соломку. Мила не понимала, зачем призналась, но мгновенно придумала оправдание: «Я ничего не теряю, а чем-то занять ночь нужно. Так как инспектору всё равно на мои проблемы, так почему бы не пожаловаться?»

— Насколько мне известно, любой контрольный тест можно переписать, подучив материал и… — могло показаться, что инспектор говорил поучительно, а не осторожно. Но правды Мила не узнает, ведь слова утонули в картинке, внезапно наложившейся на романтичный пейзаж.

Закат будто стал экраном, а на него изнутри направили кинопрожектор размером со всё поле зрения. И Роман Олегович, и Мила различили полупрозрачный, процентов на десять, образ Валериана Степановича.

По спине ведьмы пробежала дрожь, пальцы сжались, ногти впились в ладони в дешёвой попытке заглушить мозг болью. Не сработало: образ держался упрямо.

Говорят, подсознание с нами шепчется во снах. Её — орало. Под вино с подругами так и не получилось раскрыться и получить поддержку, а в одиночку справляться сил уже не было.

«Уважаемая Мила Миловна, — протянул в ухо липкий, тянущийся голос. — Посмотрите, сколько недочётов. Вам следовало подготовиться лучше».

Она дёрнула головой, будто могла вытряхнуть голос. Не помогло.

«Ну разве можно допускать такие глупые ошибки?»

Шёпот звучал не только в её мыслях.

«Валериана, конечно, годится для галлюцинаций… Да-да, вы это указали».

Пауза, тяжёлая, будто сжали горло.

«Но почему не дописали, что в смеси с корнем ромашки и слезами феи она даёт снотворное “Спящая Красавица”?»

Голос вампира облизывал слова медленно, смакуя волнение студентки. Злость в Миле поднялась горячей волной — она уже знала, что будет дальше, и именно это не хотела показывать никому. Тем более — ему. Что инспектор сделает с её слабостью? Не знала. Боялась. И стыдилась этого страха.

Подсознание, однако, упрямо крутануло киноплёнку: кадры поплыли по закату, как тени по воде. И тут, честно говоря, ведьме стоило спросить себя: а точно ли «не хотела показывать»? Или просто не хотела признать, что ей нужна была и помощь, и поддержка?