Глава 34. Игры подсознания
«Потому что этого не было в задании, — Мила съехала вперёд на стуле и упёрлась коленями во внутреннюю стенку стола. Подбородок прижала к шее, плечи подняла выше, напоминая стервятника, внезапно осознавшего, что в аудитории он не главный хищник. — Спрашивалось только про сферу применения. Я и расписала: искажение восприятия, обман разума, даже примеры добавила. Про рецепты — ни слова»
Ветер словно специально принёс с моря тяжёлый шлейф дорогого одеколона с древесными нотками и примесью лака, как от гробовой крышки.
«А даже если бы спросили, — она заставила себя смотреть не на его рот, не на пальцы, а на табель успеваемости в правом верхнем углу стола, — я бы написала, что смесь тёртой валерианы с настоем имбиря и перца снижает потенцию»
Мила отчаянно хотела удержать контроль над ситуацией в своих руках. Тем более, что про травы ведьма знала столько, сколько позволяло ей детство под опекой бабушки, варившей «сердечные эликсиры» и снабжавшей внучку лекциями по всемирной зелени до завтрака, после и вместо него.
Да если бы не священный принцип «делать всё вопреки бабушкиным словам», Мила пошла бы учиться на факультет зельеварения, а не бытовой магии — где, как выяснилось, бытовым бывает всё, кроме проблем.
«Странно, — протянул вампир, барабаня пальцами по столешнице на её стороне. — Такая… талантливая студентка, а с тестом не справилась. Неужели нервничала?»
— Хватит. Стоп. Не смотри. Не слушай, — Мила сорвалась с места и навалилась на инспектора, ладонями пытаясь закрыть ему и глаза, и уши — в хаотичном порядке то одно, то другое.
Ошарашенный Роман Олегович перехватил её за плечи. Она осела на колени рядом и зависла над ним так близко, что рыжие пряди отгородили его взгляд от экрана воспоминаний, а слезы, скатывающиеся с её носа, продолжали путь на его щеке.
Но он слышал.
«Знаете, многоуважаемая, образование — штука непростая. Не каждому доступна. Нужно быть гибкой, уметь подстраиваться, адаптироваться, понимаете? Ведьмовская наука, хоть и для ведьм, но даже им стоит помнить, где уместна покладистость».
Мила вцепилась в предплечья Романа Олеговича и мотнула головой. Ещё раз и ещё, будто пыталась вытряхнуть из себя воспоминания, захлёбываясь рвущимися всхлипами. Плечи затрясло мелкой дрожью, словно свело мышцы вместе с чувствами, и тело уже не знало, что делать, поэтому просто тряслось.
Инстинкт подтянуть девушку ближе, обнять, закрыть собой мерзкое эхо сработал у инспектора быстрее мысли. Но в ту же секунду на «экране» памяти те же движение повторил вампир. Только мотивация его отличалась.
Ведьму накрыло дежавю такой силы, что она резко отодвинулась на полметра. Воздух в горле стал острым, хрипы сами пошли наружу короткими «нет», ведь её разум уже раз десять проиграл сценарий до конца.
Инспектор застыл, вытянув к ней руки. Этот взгляд он знал. Слишком часто видел в зеркале давным-давно. В далеком детстве. Ужас, боль, несправедливость. Всё разом.
— Мила, дыши, — сказал он нарочно твёрдо, так, чтобы голос не дрогнул и не стал похож на чужой. — Сделай глубокий вдох на четыре.
Он показал ладонями на себе, как расширять грудную клетку на вдохе.
— Задержи дыхание… тоже на четыре, — добавил он уже мягче. Мила исполнила.
«И вот вам ещё наука, — чвякая протянул вампир. — Женщины добиваются куда большего, когда понимают, что, скажем так, могут предложить миру кое-что поинтереснее своего сомнительного интеллекта».
Мила так и не выдохнула.
Роман Олегович изо всех сил старался не смотреть на «экран». Но образы уже легли на зрачки тонкой плёнкой, как налёт на стекле. Ведьма была перед ним, а между ними — туман общих видений. Она проживала это заново, потому что там, в кабинете, застряла на подвздоха. И время, похоже, решило вернуть долг.
Пальцы вампира скользнули по её шее как наяву и потянулись к вороту. Щёлкнула верхняя пуговица рубашки, которую Мила специально застегнула перед входом в кабинет вопреки необходимости дышать.
«Тем более, — он улыбнулся так, как трескается стекло, — возможностей для успешной сдачи экзамена у нас много. Не так ли, соседка?»
Слово «соседка» прозвучало как рабское клеймо на лбу.
Картинка дрогнула и поехала, как старая плёнка. Закат. Морщинистая рука шарит по вырезу рубашки. По груди. Крик чайки. Слёзы на щеках. Её слёзы. Мила замерла. От наглости. От страха. «Ш-ш-ш» — то ли море, то ли шепот вампира у самого уха.
Скрипучий выдох.
Снова слёзы. Его. Детские. Мальчик также замер за школьным углом, где «полные» частенько тренировали на человеке свои силы: подпаливали волосы, зачаровывали штаны убегать, кидали «слабость», от которой пухляш краснел и мочился на уроках.
«Держи пустого!»— заорал кто-то обоим в уши.
Слои наложились один на другой плёнкой и склеились, подпаленные зажигалкой снизу.
«Милочка, держите себя в руках»
Толчки, смех, пыль. Поверх обоих наложился и третий слой: чёрные перчатки, звяканье цепей, сдавленные стоны ведьмы. Хотелось выплюнуть получившийся монтаж комком шерсти на ковёр реальности.
— Вы же преподаватель… Уберите руки.
Голос Милы звучал в их реальности. В их сне.
Чужая, липко-восковая рука скользнула под рубашку, под майку, под бюстгальтер. Роман Олегович в тот миг был готов переломать обидчику все пальцы, но старое бессилие — двадцатилетней давности, с холодным названием «ничего не могу сделать сейчас» — встало стеной.
Третий слой о себе не забыл: поверх расстёгнутой рубашки ведьмы легла рука в чёрной перчатке. Мила удержала подступившую тошноту, поджала колени и уткнулась в них лицом, словно могла спрятаться в собственном дыхании.
Роман Олегович сжал голову. Память всегда вела себя одинаково в такие минуты: не спрашивала, готов ли ты, — просто включала повтор. Он в туалете. Мокрый. Белая рубашка. Его окунули в школьный фонтан.
Калейдоскоп какофонии чувств. Вот как можно было описать их образы.
Мила в видении врезала кулаком по челюсти вампира, порезав пальцы о его сколотый клык. Побежала к двери.
Роману Олеговичу всё же удалось отшвырнуть кадры детства и сосредоточиться на Миле. Он подсел сбоку и коснулся её кисти. Разжал пальцы и аккуратно погладил порез.
Её прижали к двери грудью, крепко сжимая шею. Резко, без выбора. И тут же всплыл третий слой: вместо стены — решётка, вместо слёз — дождь и рваное дыхание.
Всё переплелось. Всё. Всё… Всё! Мила была в панике.
Инспектор осторожно провёл круг большим пальцем по кисти, стараясь, чтобы его прикосновение не спуталось в памяти с теми, что пинали её душу. А сам напоминал себе, что она — не его бывшие одноклассники, а он — не её преподаватель.
«Вы никогда не станете ведьмой, Мила Миловна, примите свою судьбу»
Плотный вельвет штанов спасал от чужих ладоней, но не от сломанной гордости. Голос сел. Интересно, сколько девушек сегодня «сдали тест» ровно так же? Или это ей «повезло» одной?
Единственное, на что хватило ума — удариться головой о дверь. Первый раз — посыпались искры и туман. Второй — вернул в мир резкость. Третий пришёлся в косяк, посадив шишку на лбу ведьмы.
«Выкусите»— дерзко бросила про себя и ударилась ещё раз. По другую сторону осторожно постучали. Одногруппницы?
Приставания, может, и замнут. Но то, что в кабинет вошла целая ведьма, а вышла — избитая... вряд-ли.
«Покиньте мой кабинет и готовьтесь к отчислению, — холодно произнёс Валериан Степанович, отпуская ослабевшую, но упрямую Милу»
«Пусть ваша бабушка ожидает повестку и явится в суд по своему делу, — тем же тоном когда-то говорил инспектор в другом сне»
Палец Романа на её запястье дрогнул и замер.
Ведьма сжимала собственные плечи и плакала, плакала, плакала. Так, как никогда не плакала. Даже после смерти родителей не получалось так рыдать: тогда маленькая девочка просто не понимала, куда делась мама и где теперь папа, и сознание, пожалев, стёрло остроту вместе с половиной воспоминаний.
А сейчас боль знала дорогу. Вампир расковырял ту самую безысходность, что окутала маленькую девочку, стоявшую над родительскими могилами. Она ничего не могла изменить. Ничего не могла исправить.
Инспектор тоже боролся с этой пустотой.
И внезапно выяснилось: Мила и Роман способны были понять друг друга лучше, чем кто-либо ещё. Не разумом, а на уровне чувств, на уровне души.
Камешки зашуршали у носков ведьмы, словно кто-то просил у тишины разрешения войти. Мила подняла голову и встретилась с серьёзным взглядом Романа Олеговича. Тени на его лице подчеркнули всё сразу: печаль, гнев, понимание.
Он осторожно убрал с её лба рыжие пряди и обнаружил свежую, упрямо синеющую шишку. Сон специально её не стирал. Инспектор сжал губы.
Да, это не было реальностью. Общей нереальностью. Но сны — это не только фантазии, это ещё и подпольная типография подсознания, где печатают правду крупным шрифтом.
Роман Олегович буквально чувствовал её боль, горькую несправедливость, обиду — как если бы кто-то перелил их в него из невидимого кувшина. И он так же знал, что скорее всего и ведьма не смогла увернуться от ковыряния его ран. Что делало ситуацию ещё хуже.
Тонкий, неприятный страх направился на инспектора не по имени, а по должности: «преподаватель». Инспектор проглотил обиду, которая сейчас была бесполезной и неважной.
— Ты очень сообразительная, — он улыбнулся, ведь знал об интеллектуальных способностях ведьмы на своей шкуре. Шишка на лбу лишь дополняла то, что Мила умела распоряжаться собственным мозгом по-разному.
К ране инспектор не притронулся. Мягко заправил прядь за ухо, не позволяя девушке прятать свою победу.
— Тебе нечего стыдиться. И незачем винить себя, — продолжил он, понимая, что в ней обитал не только страх. — Ты справилась, спасла себя. Я в своё время так не мог. — Замялся. — Я могу тебя обнять?
Мила шумно втянула носом воздух, кивнула. Роман Олегович сел сбоку и почти невесомо притянул её к себе: одной рукой прижал голову к груди, другой обнял за плечи.
Он размеренно покачивался и успокаивающе гладил обеими руками.
В ту минуту инспектор уже не помнил, что узнал из досье, а что из общего сна. Знал только главное: Мила росла с братом и бабушкой, родители погибли в аварии. И ещё — что её привычный хаос не каприз, а доспех: способ прикрыть душу от боли расставаний, от пустоты, от тихой грусти одиночества.
И, возможно, уже утром сочувствие снова уступит место раздражению — особенно когда по дороге на работу инспектор увидит собственный портрет, гордо наклеенный на мраморную… спину фонтана. Но сейчас ведьме отчаянно нужен был кто-то сильный рядом. И, странное дело, Роман Олегович вдруг понял, что сам не меньше нуждался в чьей-то слабости рядом. Не как в ноше, а как в возможности поделиться силой, которой в нём накопилось слишком много для одного.
В эту ночь травмы беспечной ведьмы и строгого инспектора сложились, как две детали пазла: щёлк — и стало тихо.
Если бы это был не сон, Роман Олегович решил бы, что ведьма уснула: дыхание стало ровным, руки устроились у ключицы, будто там безопаснее всего.
— Почему вы учились среди волшебников? — спросила она, не поднимая головы. Вполне ожидаемый вопрос после увиденного.
— Мои родители — ведьма и колдун, — усмехнулся он краем губ. — У них не было даже мысли о том, что я мог родиться человеком, поэтому, как и всех детей волшебников, меня отправили в школу магии. Но где-то в моём генеалогическом древе затесался «пустой» ген и, к удивлению всех, вылез. Магия не проявилась, в школе это поняли быстро, а дома не торопились признавать.
— Поэтому ты стал инспектором? — уточнила Мила. — Чтобы «полные» не обижали людей?
— В том числе, — ответил он. — А ещё потому что чувствовал себя отбросом. Хотел хоть как-то принадлежать миру магии и не быть семейным разочарованием. Кому как не тебе знать, Мила, как ведьмы и колдуны чтят традиции.
Она заёрзала, желая увидеть его лицо, и он осторожно убрал ладонь с её головы. Сам смотреть в глаза пока не решился: впервые рассказывал незнакомке — да ещё ведьме — про детство, и слова казались тяжелее камней.
Порывшись в гальке, Роман Олегович нащупал плоский камешек и протянул ей:
— Хочешь, научу пускать «лягушек»?
Мила шмыгнула носом, приподнялась и приняла приглашение.
— Представлю, что целюсь в голову Валериана Степановича.
Тактика оказалась на редкость действенной: трижды за ночь Милин камешек сделал больше скачков, чем у Романа Олеговича. Каждую победу она закрепляла прыжками, радостными вскриками и смехом. Смотреть на неё такой было до одури приятно. За один только этот смех и за глаза, светящиеся простым счастьем (во сне слёзы не раздувают веки), ему вдруг захотелось отдать всё, что у него есть, лишь бы так и осталось.
И чтобы Мила больше никогда не смотрела на него с ужасом.
Неважно — из-за того зарвавшегося преподавателя, из-за него самого или из-за собственных страхов. Уж лучше пусть смотрит с вызовом. Как у фонтана, как у неё дома во время проверки, как в первом сне... Он старался не вспоминать о той ночи, потому что сам не мог понять к какой категории его отнести: случайный импульс сознания или нечто большее?
Может, стоило бы обсудить это с Милой? Или сразу проверить.
Но не сегодня. Не сейчас. Нужно время, чтобы разобраться в себе. И время, чтобы устранить Валериана Степановича. По закону, конечно.