Глава 11 Виноградная капитуляция

Беседка оказалась не просто беседкой. Это был увитый светящимися цветами навес на террасе, нависающей прямо над водой. Фиолетовые волны лениво лизали её край где-то внизу, три луны висели над горизонтом, огромные, серебряные, как три жемчужины, которые кто-то очень щедрый рассыпал по небу. Их свет заливал столик на двоих, белую скатерть, свечи в стеклянных шарах, фрукты, закуски, бутылку местного вина в ведёрке со льдом. И ни одного ведра с коктейлем. Прогресс.

— Это… красиво, — сказала я, оглядываясь. — Даже слишком. Такое чувство, что меня сейчас будут соблазнять официально, с церемонией и подписанным протоколом.

— А ты думала, я тебя сюда зачем притащил? — Рей отодвинул для меня стул и ухмыльнулся. — Покормить и распустить перья. У меня их нет, так что придётся работать харизмой.

— Харизмой? Это та штука, которую ты включаешь, когда заканчиваются аргументы?

— Ага, и она работает.

— Самонадеянно.

— Проверено опытом.

Я села, и Рей сел напротив, сразу же потянувшись к бутылке. Пробка вылетела с мягким хлопком, вино полилось в бокалы, золотистое, с розовыми искрами, как будто кто-то растворил в нём закат.

— За гонки, — сказал он, поднимая бокал. — За мухлёж и за то, что ты всё равно пришла.

— Я пришла на халявный ужин. Ты вообще видел цены в ресторане? А тут морепродукты и шампанское. Я женщина практичная.

— Док, — он отпил глоток и посмотрел на меня поверх бокала. — Практичная женщина не улыбается, глядя на меня, она вызывает охрану.

Я молча взяла с тарелки виноградинку и кинула в него. Он поймал. Не глядя. И съел. Вот же наглый рыжий чёрт.

— Это капитуляция? — он поднял бровь.

— Это предупреждение.

Мы заказали горячее, что-то местное, с морепродуктами и сливочным соусом, и какое-то время просто ели, перебрасываясь шутками. Он подкалывал меня за то, что я орала на вираже («ты так кричала, что крабы до сих пор в шоке»), я парировала тем, что он мухлевал с пеной («это было оружие массового поражения, Рей, ты чуть не сбил медитатора»). Смеялись. Много. Легко. Так, как будто за дюнами не темнел сад, в котором… Стоп. Запретила. Не думать.

Постепенно разговор сам собой сменил русло. Не знаю, как это вышло. Может, вино. Или три луны. Или то, как он смотрел на меня, без обычной ухмылки, спокойно, изучающе, будто правда хотел понять.

— Расскажи про свои татуировки, — попросила я, отставляя бокал. — Я уже поняла, что они реагируют на адреналин, но ты говорил, у каждой есть значение.

Он опустил взгляд на предплечье, где прямо сейчас, в полумраке, едва заметно мерцали фиолетовые спирали.

— Эта созвездие с моей родной планеты, — он провёл пальцем по запястью. — Ну, не с Проксимы, откуда мы с Алексом. С Центавра-3. Там прошло наше детство. Отец служил, мать работала в лаборатории. Мы мотались между базами.

— А эта? — я кивнула на витиеватый узор, расходившийся от локтя к плечу, линии, напоминавшие то ли звёздную карту, то ли потоки ветра.

Рей хмыкнул и повернул руку, позволяя мне рассмотреть лучше.

— Это потому что в детстве я мечтал летать. Не на кораблях, а сам, как в этих твоих романах, чтобы крылья, чешуя и никаких правил.

— И поэтому ты стал пилотом?

— Погоди, — Рей прищурился. — Я не говорил тебе, что я пилот. Ты что, навела справки? Или у тебя там браслет с функцией «всё про этого наглого рыжего»?

— Браслет с функцией «интим-гид Проксимы». Он мне ещё в первый день выдал твою биометрию, три вредных привычки и род занятий.

— Обалдеть, — он хмыкнул. — И ты всё равно согласилась на ужин?

— Я же говорила, халявные морепродукты, против них даже биометрия бессильна.

Он рассмеялся и покачал головой:

— Ладно. Справедливо. Мой браслет, кстати, тоже про тебя кое-что шепнул. Ещё на пляже, когда я намазывал тебе спину. Сказал: «У самки пульс сто двадцать восемь, зрачки расширены, дыхание глубокое. Можешь продолжать».

Я подавилась вином. Буквально. Закашлялась так, что пришлось стучать себя по груди.

— Што-о-о⁈

— Ага, — он откинулся на спинку стула и ухмыльнулся. — Так что мы квиты. Твой браслет сдал меня, мой тебя.

— Мой пульс⁈ Он тебе цифры называл⁈

— И не только цифры. Он ещё добавил: С вероятностью девяносто девять процентов, если ты сейчас положишь руку ей на поясницу, через три дня она будет сидеть с тобой в беседке и кидаться виноградом. Я тогда не поверил, а зря.

— Врёшь, — сказала я. — Твой браслет такого не говорил.

— Говорил, — он и глазом не моргнул.

— Врёшь и не краснеешь.

— Ага, зато ты покраснела.

Я хотела возразить, но вместо этого рассмеялась. Честно, от души. И он тоже. А когда смех стих, я вдруг поймала себя на том, что просто смотрю на него. На его руки, покрытые картой его жизни, на усталую улыбку, на татуировки, которые уже не полыхали, а тихо мерцали в такт волнам.

— Ты так и не ответил, — сказала я.

— На что?

— На вопрос. Ты стал пилотом из-за той детской мечты? Летать самому, без корабля?

Он помолчал, глядя на море. Потом перевёл взгляд на меня.

— Да из-за неё.

Протянула руку и коснулась спирали на его запястье.

— А эта?

Уголок губ дёрнулся, кажется, он хотел отшутиться, но передумал, и сказал как есть.

— Символ поиска. Я ещё не знаю, что ищу, поэтому она не замкнута. Видишь? — он показал контур. — Она обрывается здесь, когда-нибудь замкнётся. Надеюсь.

Я смотрела на его руки и вдруг поняла, что вижу его по-другому. Не наглого рыжего парня с пляжа, который вылил на меня ведро и орёт на весь бар. А мальчишку, который мечтал летать и до сих пор не знает, что ищет.

— Надо же, — сказала я тихо. — Ты иногда бываешь серьёзным.

— Я всегда серьёзен, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Просто не показываю.

— Почему?

Он сделал глоток, медленный, будто тянул время, и поставил бокал на стол. Посмотрел на него, не на меня.

— Потому что роль серьёзного в нашей семье досталась Алексу. А я… ну, ты заметила, наверное. Ведро, гонки, микрофон… Мне проще, когда смеются. Даже если смеются надо мной.

— Рей…

— Да ладно, — он дёрнул уголком губ. — Я не жалуюсь, уже привык.

Из соседней беседки донёсся смех и сразу стих.

— Знаешь, — я чуть улыбнулась. — Смех продлевает жизнь, так что ты, получается, всех вокруг лечишь, без диплома и лицензии.

Он положил ладонь на стол, рядом с моей, слегка прикасаясь.

— Я только одного пациента хочу вылечить. Себя. Рядом с тобой.

Открыла рот, чтобы ответить что-нибудь лёгкое, в своём духе, про отпуск, рыжего болтуна и то, что все это несерьезно. Но не успела. Потому что он поднёс мою ладонь к губам и поцеловал. В центр. Медленно, не сводя с меня глаз.

Я ахренела.

Честно, по-врачебному, с отвисшей челюстью и полным параличом речевого аппарата. От Рея. От того самого Рея, который вылил на меня ведро коктейля, орёт на весь пляж, хватает, тянет, прижимает… Я ожидала нахрапа. Ждала, что он сейчас перегнётся через стол и вопьётся в губы, как в тех дурацких романах, где дракон наконец-то справился со стальными трусами.

А он поцеловал ладонь. И от этого простого, почти невесомого касания у меня внутри что-то перевернулось. Его губы задержались на моей коже на секунду дольше, чем требует вежливость, и я почувствовала, как горячо стало ладони. Как будто он вдохнул в неё весь воздух, что держал в лёгких. Я смотрела на его склонённую голову, на рыжие волосы, растрёпанные ветром, и вдруг поняла: я не дышу. Просто сижу, уставившись на его макушку, и не дышу. Потому что если вдохну, то момент закончится.

И в этой тишине, под тремя лунами, над фиолетовым морем, я вдруг поняла, что не хочу забирать руку. Вообще. Что можно сидеть вот так до рассвета, и этого будет достаточно, просто он, я, и его ладонь, всё ещё прижатая к моей.

Крабы-хохотуны за камнями заржали так, что я вздрогнула. Рей поднял голову, и я увидела, что он улыбается:

— Твои крабы, — сказал он. — Весь вечер портят.

— Это не мои крабы. Я их не приручала.

— А по-моему, они у тебя на побегушках.

Мы рассмеялись. И пока он отворачивался к морю, я посмотрела на свою ладонь. Алекс целовал руку иначе, почти церемонно, и тогда по коже побежали мурашки, а внутри затрепетало, как от прикосновения к чему-то хрупкому и драгоценному. А этот рыжий болтун коснулся губами центра ладони и внутри вспыхнул пожар. Настоящий, с сиреной и системой оповещения.

И то, и другое было настоящим, и я понятия не имела, что с этим делать. Я убрала руку со стола. Ладонь всё ещё была тёплой, но где-то под рёбрами уже зарождался знакомый холодок. Тот самый, который появляется, когда ты понимаешь, что сделала что-то не то. Или не сделала. Или сделала не с тем, хотя, чёрт возьми, с тем самым, но всё равно как-то неправильно.

Где-то там, за дюнами, темнел сад, и в этом саду, наверное, до сих пор пахло розами и остывали свечи. А человек, который заказал эти свечи, прочитал моё сообщение и не ответил. Я передёрнула плечами, не от холода, ночной воздух был тёплым, а от того, что внутри вдруг стало неудобно. Стыдно. Так стыдно, как не было с детства, когда бабушка ловила меня на вранье и ничего не говорила, только смотрела.

— Рей, — сказала я, поднимаясь со стула. — Мне пора.

Он поднялся и отодвинул мой стул.

— Проводить?

— Проводи.

Мы вышли из беседки и пошли по светящейся дорожке. Три луны висели прямо над головой. Огромные. Серебряные. Такие яркие, что на песке лежали наши тени, две длинные фигуры, которые то сближались, то расходились, когда тропа делала поворот. Море пахло солью и теми фиолетовыми цветами, что росли у входа в грот. Я вспомнила, как вчера шла по этой же дорожке с Алексом. Как он держал меня за руку и говорил о звёздах.

Передёрнула плечами, обхватывая себя руками.

— Замёрзла? — спросил Рей.

— Нет. Просто… мысли.

— Опасные?

— Всякие.

Мы подошли к бунгало. Я остановилась у двери, обернулась. Рей стоял на ступеньку ниже и смотрел на меня.

— Спасибо за вечер, — сказала я.

Он чуть склонил голову набок, и на губах появилась улыбка.

— Это тебе спасибо. Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.

— Значит, будем считать, что пациент пошёл на поправку, — я чуть улыбнулась.

Я приложила ладонь к сканеру, дверь открылась. Внутри было темно, только лунный свет лился через стеклянную стену и рисовал на полу серебряные квадраты.

— Спокойной ночи, Рей.

— Спокойной? — он не двинулся с места, но голос прозвучал ближе, чем должен был. — А ты не боишься, что я сейчас уйду, а у тебя тут… воры?

Я обернулась.

— Воры? На курорте «Изумрудные дюны»?

— Ну… крабы, — он развёл руками, и я заметила, что татуировки на его предплечье снова начали мерцать. Едва-едва. — Крабы-хохотуны. Они наглые. Один вчера пытался утащить мою сандалию. А вдруг они сейчас в твоём душе? Сидят там, ржут и трут друг другу клешни.

— В душе, — повторила я.

— Ага. У них там, по ходу, целая банда. Сандалии мои уже у них. Теперь до твоего шампуня добираются.

Я рассмеялась. Честно, от души, так, что эхо разнеслось по пляжу. И пока я смеялась, он шагнул ближе.

— Ты невыносим.

— Но ты всё ещё здесь.

— И что ты предлагаешь?

— Нууу, для начала пусти проверить душевую. Крабы не дремлют. Шампунь под угрозой. И вообще… я бы хотел остаться. Если ты не против.