Глава 71

Яна Неделю спустя… Неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Я считаю каждую секунду. Слушаю оглушающую тишину внутри. Стою перед зеркалом в своей комнате в особняке Мурада. На мне простое черное платье. В нем я хороню Клима. Дрожащими пальцами накрываю еще плоский живот. Там тишина. Но я знаю. Шестым чувством, тем, что осталось от связи с ним, чувствую крошечную искру. Его искру. Малыш Уолса. Наследник моего волка, которого больше нет. Душу вынули и сожгли в том аду. Осталась лишь оболочка. Дверь тихо открывается. В отражении появляется Мурад. Его лицо осунулось, в глазах знакомая ему одному боль. Но он держится. Всегда держится. На нем черный костюм. Мужчина подходит сзади, его сильные руки обвивают меня, а ладони накрывают мои на животе. Тепло. Единственное, что я могу чувствовать. – Все готово, моя девочка, – хрипло шепчет. – Поедем. Бездушно киваю. Мне все равно. – У Клима был для тебя сюрприз, – вдруг говорит Мурад, целуя меня в макушку. – Он хотел сам его вручить, но… не успел. Но во мне нет ничего: ни любопытства, ни надежды. Просто констатация факта. Уолс мертв. Его сюрпризы уже не имеют значения. Мурад ведет меня к машине, усаживает на сиденье. Смотрю в окно на проплывающие мимо улицы. Город живет, а мое сердце бьется в два раза медленнее. Машина останавливается не у кладбища. Я медленно перевожу взгляд. И сердце, которое, казалось, заледенело, делает один тяжелый, болезненный удар. Особняк Чикиных. Мой дом. Тот, что я покинула, спасаясь от мачехи. У парадного входа нас встречает Мартынов. Тот самый, что на фуршете предлагал мне брак и цитировал характеристики красного вина. – Яна, – голос звучит непривычно мягко, без привычной слащавости. – Прими мои самые искренние соболезнования. Клим был… уникальным человеком. И он оставил для тебя кое-что. Я молча киваю. Мне плевать. Мы заходим внутрь. Пахнет пылью и забвением. Мартынов ведет нас в кабинет отца. Берет со стола плотную папку. Потом направляется к потайной двери, ведущей в подвал. Я никогда тут не была. Папа оберегал меня от этой части своей жизни. Все равно. Плевать. Ничего не менятся. В подвале темно, но не сыро. Больше похоже на бункер. Одна из дверей открыта. Мартынов жестом приглашает войти. И я вижу ее. Ксюха. Моя мачеха. Сидит на стуле, прикованная к нему наручниками. Выглядит ужасно: изможденная, грязная, в глазах животный ужас. Увидев меня, она издает нечленораздельный хрип. Мартынов вкладывает папку мне в руки. А потом протягивает пистолет. Холодный, тяжелый. – По наводке Уолса мы взяли ее, как только самолет приземлился в Шереметьево, – говорит Мартынов. – Она твоя. Суд или… правосудие по-нашему. Выбор за тобой. Я смотрю на оружие. Оно лежит на моей ладони, и по телу разливается волна тошноты. Отвращения. К этому железу. К этой грязи. К этому миру, который забрал у меня всех. Резко отбрасываю пистолет. Он с грохотом падает на бетонный пол. – Сдайте ее в полицию, – говорю, и мой голос звучит плоским безжизненным эхом. – Пусть разбираются. Открываю папку. Документы. Признания. Подписи. Фотографии. Все, что доказывает: Ксюха намеренно довела отца до инфаркта. И ей помогал некий «таинственный благодетель». Я не сомневаюсь ни на секунду, что это Женька. Он опутывал нас паутиной со всех сторон. – Теперь все законные активы и бизнес твоего отца принадлежат тебе, Яна, – говорит Мартынов. – И… не совсем законные. Я могу помочь от них избавиться, перевести в легальное поле. У меня подготовлены все документы. Листаю бумаги. Вижу суммы, схемы, названия. Криминальное наследство папы. То, что в итоге его и погубило. – Заберите, – говорю, отдавая Евгению папку с «нелегалом». – Все, что вне закона, я передаю вам. Мне это не нужно. Оформляйте на себя. Мартынов смотрит на меня с нескрываемым удивлением, потом медленно кивает. Я разворачиваюсь и ухожу. Мне нечего здесь делать. Мурад тенью следует за мной. Похороны. Настоящие. Гроб закрытый. Взрыв, говорят, был такой силы, что… не на что смотреть. Стою под холодным дождем. Рядом Мурад с зонтом. Теперь он – моя единственная опора. Мартынов тоже здесь. Несколько угрюмых мужчин из команды Уолса. Багира нет, он охраняет Мадину в безопасном месте. Священник говорит какие-то слова. Они долетают до меня обрывками. Я смотрю на этот полированный черный ящик и не верю. Не может быть, чтобы он был там. Чтобы этого дикого, яростного, моего мужчины не стало. Боль накатывает волной, такая острая, что подкашиваются ноги. Мурад чувствует это, крепче прижимает меня к себе. – Держись, Янка, – шепчет он. – Почти все. И я держусь. До конца. Пока гроб не опускают в сырую землю. Пока на свежий холмик не летят первые комья глины. В машине откидываюсь на сиденье, закрываю глаза. Я полностью опустошена, даже плакать не могу. Кажется, все слезы истратила в больнице, когда очнулась и узнала, что тот, кого я любила, сгинул в огненном аду. – Спасибо, – тихо говорю Мураду. – Без тебя я бы… не справилась. Горцев не отвечает, просто сжимает мою руку. И вдруг я ловлю себя на мысли. Мурад скорбит. Я вижу это по напряженному лицу и тени в его глазах. Но не так, как я. Не так, как будто у него вырвали часть души. И мне становится больно и обидно. Как будто он предает память о Климе своим напускным спокойствием. – Ты не особо страдаешь, – вырывается у меня, и тут же ненавижу себя за эти слова. Мурад тяжело вздыхает, проводя рукой по лицу. – Яна… я привык к потерям. Слишком привык. Но это не значит, что мне не больно. Просто я научился с этим жить. И мне жаль, что не могу дать тебе больше сейчас. Но я наверстаю. Увезу тебя отсюда. На острова. Там солнце, море, покой. Тебе это нужно. И… – его взгляд опускается на мой живот, – ему. Я смотрю на Мурада. На моего любимого мужчину. На того, кто остался и держит меня на плаву. Впервые за всю эту бесконечную неделю во мне шевелится что-то, отдаленно напоминающее надежду. Поездка? Или бегство? Шанс начать дышать снова. – Хорошо, – соглашаюсь я. – Поедем. Вечером мы лежим в его постели. Я в одной из огромных футболок Мурада, он в спортивных штатах. Его большая рука лежит на моем животе. Никакого секса. Никаких страстей. Только тепло. Тепло двух потерянных душ, нашедших друг в друге причал в кромешном аду. – Он бы одобрил, – вдруг тихо говорит Мурад в темноте. – Знаешь? Одобрил бы нашего малыша. Был бы чертовски счастлив. Слеза, первая за много дней, горячая и соленая, скатывается по щеке и впитывается в ткань его футболки. Прижимаюсь к его груди, слушая ровный стук сердца. – Я знаю, – шепчу я. – Знаю. И засыпаю. С мыслью, что завтра, возможно, будет не так больно…