Глава 72

Яна Утро. Солнечный свет режет глаза, будто хочет добить то, что не смогли сделать огонь и боль. Сижу на краю кровати в той самой просторной спальне Мурада и пытаюсь надеть носок. Просто носок. Но пальцы не слушаются, дрожат, и одежда выскальзывает из рук. Меня накрывает. Словно прорывает плотину. Сначала просто тихая дрожь, а потом рыдания. Громкие, надрывные, выворачивающие наизнанку. Слезы текут ручьями, соленые и горькие. Их так много! Кажется, я плачу за всю ту неделю, что провела в ледяном оцепенении. – Янка. Эй, родная. Мурад тут как тут. Его сильные руки обнимают меня, прижимают к груди. Я упираюсь лбом в его плечо, чувствуя тепло кожи сквозь тонкую ткань рубашки. – Всё, моя девочка, всё выплесни, – его голос, тихий, хриплый. – Держать в себе – только хуже. Но я не просто плачу. Во мне просыпается что-то дикое, темное, яростное. Ярость, что копилась все эти дни, и теперь ей нужен выход. – НЕТ! – кричу и с силой отталкиваю Мурада. – НЕТ! Отшатываюсь. Рукой сметаю хрустальную вазу с тумбочки. Она с грохотом разбивается о паркет, осколки летят во все стороны. Следом книги, рамка с фотографией. Я переворачиваю журнальный столик. – ЯНА! – Мурад пытается поймать меня, но я изворотлива, как дикий зверь в ловушке. Бью его кулаками по груди, по плечам. – Успокойся! – ОТСТАНЬ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! – кричу, и в голосе слышен визг, полный непереносимой боли. Горцев пытается перехватить мои руки, я впиваюсь зубами в его запястье. Чувствую вкус крови, слышу сдавленный стон. Но Мурад не отпускает. Терпит. Просто держит меня, принимая на себя весь ураган. Постепенно силы покидают меня. Ноги подкашиваются, и я обмякаю в сильных объятиях, снова рыдая, но теперь уже тихо, безнадежно. Боль, настоящая, живая, пришла на смену онемению. Словно закончилась та самая душевная анестезия, и теперь все нервы оголены. – Всё, детка, всё, – Мурад опускается на пол вместе со мной, усаживает меня к себе на колени, как ребенка, и укачивает. – Так и надо. Так и надо. Скорбь – это нормально. Боль – это нормально. Терять любимых невыносимо. Я знаю. Он одной рукой достает телефон, набирает номер. – Алло? Да, всё в порядке. Скажите, какое успокоительное можно на раннем сроке? Нет, не для сна. Просто… чтобы немного успокоить эмоции. – Он слушает, кивает. – Понял. Спасибо. Вешает трубку и смотрит на меня. Его запястье в крови, на щеке красный след от моих ногтей. – Прости, – выдыхаю, чувствуя жгучий стыд. – Я не хотела. – Ничего, милая, – Мурад проводит большим пальцем по моей мокрой щеке. – Меня и не так били. Главное, что ты вернулась ко мне. Когда более-менее прихожу в себя, мы спускаемся вниз. Мурад ведет меня под руку, будто я хрустальная. И тут к парадной подъезжает служебная машина. Из нее выходят двое в строгих костюмах. Следователи. – Госпожа Чикина? Мурад Демидович? Хотели бы задать несколько вопросов по делу Клима Волкова. Что-то внутри меня снова закипает. Но теперь это не слепая ярость, а холодный гнев. – По какому делу? – мой голос звенит, как лезвие. – По делу, которое вы благополучно просрали? Которое спустили на тормозах? Его избили ваши люди в СИЗО! Передали в руки тому ублюдку! Вы думаете, я не знаю?! Вы все виноваты в его смерти! Один из следователей, молодой и наглый, пытается что-то сказать. – Гражданка, успокойтесь, мы… – ВОН! – я делаю шаг вперед и, кажется, готова сама его ударить. Мурад мягко, но твердо держит меня за локоть. – Чтобы духу вашего тут не было! Лучше бы настоящих преступников искали, а не по могилам чужим топтались! ПОНЯЛИ? Они отступают под моим взглядом, бормоча что-то невнятное, и ретируются к своей машине. Мурад молча смотрит на меня, и в его глазах я читаю странную смесь усталости и… гордости? – Ну что, поехали? – говорит, беря наши чемоданы. Дорога до аэропорта словно размытое пятно. Меня снова душат слезы, тихие, безнадежные. Не помню, как мы прошли контроль и поднялись на борт частного джета. Все вокруг словно кошмар, которому нет конца. Единственное, что согревает изнутри – мысль о малыше. О той крошечной частичке Клима, что осталась в моем теле. Единственное, что связывает меня с ним. Мурад заботливо усаживает меня в мягкое кожаное кресло, укрывает пледом. Его молчаливая забота, его терпение… И вдруг меня пронзает острое, режущее чувство вины. Я так погрузилась в свое горе, так эгоистично требовала поддержки, что совсем забыла о нем. О Мураде. Он ведь тоже потерял друга, брата. А я? Я лишь брала, ничего не давая взамен. Он одинок. Его отец предал, мир рухнул еще до моего появления. – Мурад… – голос предательски дрожит. Я поворачиваюсь к нему, беру большую руку в свою. – Прости меня. Пожалуйста, прости. Я была ужасной эгоисткой. Я… я забыла о твоей боли. Ты же тоже… ты тоже его любил. А я только брала и ничего не отдавала. Он смотрит на меня, и усталый взгляд карих глаз смягчается. Мурад подносит мою руку к своим губам, целует костяшки. – Тихо, Янка. Ничего не прошу. Просто будь рядом. Этого достаточно. Тянусь к нему и нежно, со всей невысказанной благодарностью и любовью целую его. Губы теплые, мягкие, родные. – Только ты остался у меня, – шепчу, прижимаясь лбом к его. – Только ты. Я люблю тебя. И тут мой Горцев странно, по-хитрому улыбается. В его глазах вспыхивает тот самый огонек, который я не видела целую вечность. – Поверь, детка, скоро все изменится, – говорит загадочно. Я отстраняюсь, смотря на него с недоумением. Что это? Шутка? Чему он может радоваться? Злость, острая и несправедливая, снова шевелится во мне. – Что… что изменится? – спрашиваю, голос мой звучит резко. – Что может измениться, Мурад? Он мертв! Но Горцев лишь качает головой, и его улыбка становится еще шире. – Подожди немного. Самолет снижается, идет на посадку. За иллюминатором ослепительное солнце, голубое небо. Мы приземляемся. Мурад берет чемоданы и помогает мне сойти по трапу. Воздух густой, горячий, пахнет морем и цветами. Стою, ничего не понимая, чувствуя себя совершенно потерянной. К нашему самолету плавно подъезжает длинный черный лимузин. Дверь открывается. И из нее выходит… Сердце останавливается. Дыхание перехватывает. Мир сужается до одной точки. Клим. В белом льняном костюме, который ему так идет. Одна рука в гипсе, голова перевязана, на лице синяки и ссадины. Но он живой. Стоит. Дышит. Смотрит на меня своими волчьими глазами, в которых теперь нет ни льда, ни ужаса, а только бесконечная всепоглощающая любовь. Я замираю. Не верю. Это мираж. Галлюцинация. – Принцесса… – зовет меня. Слышу хриплый низкий голос, который я думала, больше никогда не услышу. Бросаю сумочку и бегу к нему…