Глава 19

Голоса братьев доносились до неё сквозь густой туман, как раскаты далёкой грозы. «Ты знал!» — «Я не знал!» — «Война». Слова бились о её сознание, но не могли пробиться сквозь стену новых ощущений и рвущихся на свободу обрывков прошлого.

Она стояла, прислонившись к холодной стене прихожей, всё ещё прижимая окровавленную ладонь к разорванному уху. Боль была якорем, удерживавшим её от полного распада. Но внутри творилось нечто невообразимое.

Каждый вздох приносил новую волну запахов: ярость Влада, горькую как полынь; отчаяние Вадима, кислое, как незрелый лимон; пыль на верхней полке шкафа; воск от свечи, горевшей три дня назад. И главное — их общий, двойной аромат, который теперь был частью её, как собственное дыхание. Он пульсировал в такт ударам её сердца, связывая её с ними невидимыми, стальными нитями.

А потом начались картинки. Не мысли. Вспышки. Обрывки киноплёнки, выдернутой из глубины и брошенной на свет.

Мерцающий свет лампы. Низкий потолок. Она в кроватке, туго запелёнутая. Над ней склоняются два лица — мама и папа. Но не те умиротворённые лица с детских фото. Их глаза огромны от ужаса. Мама плачет беззвучно, слёзы капают ей на щёку. Папа что-то бормочет, его голос срывается: «…должны… сейчас… иначе они её найдут… оба…»

Резкая боль в мочках ушей. Пронзительный, оглушительный её собственный детский плач, который она слышит теперь изнутри, как тогда. И голос чужой, скрипучий, старческий, накладывающийся на плач: «Носи всегда. Это твоя жизнь. Это скроет тебя от зова… от обоих зовов…»

Тёмное заднее сиденье машины. Ночь за окном мелькает огнями. Машина мчится, визжат шины на повороте. Мать оборачивается с переднего сиденья, её лицо бледное, как полотно. «Спи, доченька, спи. Забудь. Забудь всё…»

Запах. Запах дикого мёда, нагретой солнцем хвои… и ещё чего-то. Двух чего-то. Двух одинаковых, мальчишеских, волнующих запахов, которые она чувствовала тогда, новорождённой, и которые заставили её заплакать не от страха, а от какой-то дикой, непонятной тоски. А потом — боль в ушах, и запахи растворяются, как сон.

— Кто… — её собственный голос прозвучал хрипло, перебивая перепалку братьев. Они оба резко обернулись к ней. — Кто я?

В её глазах, золотистых и полных слёз, стоял не вопрос, а требование. Требование правды, которое было сильнее страха, сильнее боли.

— Вы… вы что-то скрывали от меня, — она перевела взгляд на Влада. Её голос крепчал с каждым словом, наполняясь той самой, новой, низкой нотой. Нотой волчицы. — Ты. Ты знал, что я… не такая? Что я не чувствую, как ты? Что я пустая?

Влад попытался что-то сказать, но она не дала.

— Молчи! — она качнула головой, и движение причинило острую боль в ухе, но она это проигнорировала. — Я видела книгу. Оборотни. Ты читал. И ты… — она посмотрела на Вадима. — Ты знал меня. Тогда. Девять лет назад. Ты звал меня Ева. И я… я помню. Станцию. Закат. Тебя.

Вадим вздрогнул, будто её слова были ударами. На его лице смешались надежда и новая волна боли.

— Ты… помнишь?

— Обрывки, — прошептала она. — Как сквозь туман. Но помню твои глаза. И то, как мне было с тобой… спокойно. И страшно. А потом… боль. И пустоту.

Она снова посмотрела на Влада.

— Мои родители… они что-то сделали. Когда я была младенцем. Они… вставили мне эти серьги. Не для красоты. Чтобы скрыть. От кого? От вас? От вас обоих? — её голос снова сорвался. Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, которая шла изнутри. — Почему? Почему нужно было скрывать меня? Что во мне такого?

Влад опустил глаза. Его ярость схлынула, оставив после себя тяжесть и стыд.

— Мы не знали, — тихо сказал он. — Я не знал о серьгах. Я не чувствовал в тебе… нашего. Ничего. Ты была для меня… человеком. Прекрасной, спокойной женщиной, с которой я хотел построить жизнь. Без нашей… сложности.

— А я чувствовал, — сказал Вадим. Его голос был глухим, но твёрдым. — Не ясно. Как эхо. Как боль от ампутированной конечности. Я знал, что ты где-то есть. И я нашёл тебя тогда, но ты исчезла. А когда увидел тебя здесь… моя душа узнала, но мой нос, мои инстинкты — нет. Это сводило с ума.

Алена медленно опустила руку от уха. Ладонь была в запёкшейся крови. Она посмотрела на неё, потом на них.

— Так что же теперь? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала не растерянность, а что-то вроде гнева. Гнева жертвы, которой надоело быть жертвой. — Я — ваша общая… что? Добыча? Приз? Проклятие? Вы будете драться за меня, как два кобеля? А я что? Буду ждать, пока один из вас не победит?

Она оттолкнулась от стены и сделала шаг вперёд. Её ноги дрожали, но она выпрямилась.

— Я хочу знать ВСЁ. Почему родители это сделали. Что за сила в этих камнях. Почему я… предназначена вам обоим, если это против ваших законов. И я хочу знать СЕЙЧАС. Потому что я больше не кукла, не «тихая гавань», не призрак из прошлого. Я — это я. И у меня, кажется, внутри сидит волчица, которая только что проснулась и которая очень, очень зла.

Она посмотрела на них по очереди — на Влада с его сломанной гордостью, на Вадима с его болью и надеждой. И добавила, уже тише, но с ледяной чёткостью:

— И если вы не начнёте говорить, я найду ответы сама. Даже если для этого мне придётся сорвать вторую серьгу и выпустить на волю всё, что там заперто. Понимаете?

Это был не вопрос. Это был ультиматум. От новорождённой волчицы двум опытным, но слепым волкам. И в тишине прихожей прозвучал первый, беззвучный рёв её истинной сущности — требовательный, яростный и полный права на свою собственную, украденную жизнь.