Глава 4

Дом Влада был таким же, как и он сам: безупречным, продуманным до мелочей и холодным. Современная архитектура из стекла и бетона, впускающая внутрь призрачный свет зимнего вечера, минималистичная мебель, в которой не было ни одной лишней линии, и идеальная, стерильная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом вентиляции. Для Вадима, чья мастерская была завалена холстами, тюбиками и случайными находками, это пространство казалось музеем современного искусства, где нельзя дышать полной грудью.

Стол для ужина был сервирован с почти военной точностью: белоснежная скатерть, хрустальные бокалы, столовое серебро, разложенное строго параллельно. Запах — сложная композиция из ароматов готовящегося в духовке мяса с розмарином, свежеиспеченного хлеба и чего-то цветочного, вероятно, от свечей. Но для нюха Вадима этот идеальный микс был фальшивкой. Под ним не чувствовалось жизни, тепла домашнего очага. Не чувствовалось её запаха.

Алена — нет, она настаивала на имени Алена — вышла из кухни, сняв фартук. Она сменила пальто на простую тёмно-синюю водолазку и брюки. Её движения были экономичными, точными. Она поставила на стол салатницу.

— Почти готово, — сказала она, и её голос прозвучал в тишине столовой слишком громко. — Влад, можешь достать вино из холодильника? Бургундское.

— Конечно, — брат кивнул, бросив на Вадима взгляд, в котором читалось: «Видишь, какая она у меня хозяйка?»

Вадим молча наблюдал, как они двигаются по кухне, отлаженным дуэтом. Влад открывал бутылку, Алена проверяла мясо. Между ними была видимая гармония, спокойное понимание. Ни тени той страсти, безумия и метаний, которые он помнил. Это была картина идеального союза двух… людей. Именно это и било по нему сильнее всего. Они выглядели как красивая, успешная человеческая пара. А он, со своей невыносимой двойственностью, своим бушующим внутри волком, который сейчас бился о решётку рёбер, пытаясь докричаться до пустоты, был здесь чужеродным, диким элементом.

Они сели. Влад во главе стола, Алена и Вадим — по бокам. Прямо друг напротив друга. Он не мог отвести от неё глаз. Каждый её жест — поднесение вилки ко рту, отпивание воды, лёгкий наклон головы, когда она слушала Влада — изучался им с болезненной дотошностью. Да, манера чуть прикрывать рот ладонью, когда смеётся. Да, привычка теребить кончик салфетки, когда задумывается. Мелочи, от которых сердце сжималось в комок. Но глаза… глаза были стеклянными. В них не горел тот внутренний огонь, который когда-то освещал изнутри всё её существо.

— Итак, Вадим, — Влад разлил вино, его голос вернул брата к реальности. — Расскажи, чем живёшь. Что за проект тебя так захватил, что ты чуть не отказался приехать?

Вопрос был задан с лёгкой иронией, но Вадим услышал в нём укор.

— Картина, — коротко ответил он, вертя бокал за ножку. Вино пахло ягодами и дубом, но на языке было как вода. — Большой холст. Волк.

— Опять твои волки, — Влад усмехнулся, обменявшись с Аленой взглядом, полным снисходительного понимания. — Ты их, кажется, всю жизнь рисуешь. Не надоел тебе этот образ?

«Ты не поймёшь. Ты никогда не поймёшь, потому что для тебя это — просто образ. А для меня — автопортрет», — пронеслось в голове у Вадима.

— Не надоел, — сказал он вслух, и его голос прозвучал резче, чем он планировал. — Он меняется. Как и я.

Алена внимательно посмотрела на него.

— А что он выражает, ваш волк? — спросила она искренне, по-видимому, пытаясь вникнуть. — Тоску? Силу? Свободу?

Её вопрос, такой прямой и простой, обжёг его.

— Одиночество, — выпалил Вадим, не отрывая от неё взгляда. — Безнадёжное, всепоглощающее одиночество существа, которое не принадлежит ни миру людей, ни миру зверей. Которое ищет свою стаю, но обречено вечно быть изгоем.

Наступила неловкая пауза. Влад нахмурился. Алена слегка отвела глаза, её пальцы снова потянулись к салфетке.

— Мрачновато, — заметил Влад, отрезая себе кусок мяса. — Ты бы что-нибудь повеселее написал. Для продажи. Или портрет. Ален, кстати, могла бы тебе позировать. У неё интересное лицо.

Вадим почувствовал, как по его спине пробежала ледяная волна. Мысль писать её портрет, сидеть с ней часами наедине, изучая каждую черту, которую он знал и не знал одновременно, была одновременно пыткой и блаженством.

— Вряд ли, — пробормотал он. — Я с натуры редко пишу. Люди… не держат позу.

— Я бы попробовала, — неожиданно сказала Алена, снова посмотрев на него. И в её взгляде опять появилось это странное, пытливое замешательство. Будто она видела перед собой не человека, а сложную головоломку. — Мне кажется, вы видите что-то такое, что другие не замечают.

Эти слова, сказанные почти её голосом, той Евы, что говорила о его картинах, вонзились ему прямо в сердце. Его волк рванулся вперёд, требуя, приказывая. Зов крови был физической болью, спазмом в груди. Но перед ним сидела красивая кукла, от которой не исходило ни запаха, ни ответного импульса.

— Вы ошибаетесь, — резко сказал он, отодвигая тарелку. Еда стояла в горле комом. — Я вижу только то, что есть. Поверхность. А под ней часто — пустота.

— Вадим! — голос Влада прозвучал как хлыст. Он отложил нож и вилку, положил ладони на стол. — Ты что это? Дорога утомила? Ты ведёшь себя… невежливо.

«Он защищает её. От меня. Меня, кто готов был отдать за неё жизнь», — подумал Вадим с горькой иронией.

— Извини, — он не звучал извиняющимся. — Дорога и правда была долгой. И обстановка… непривычная.

— А что в ней непривычного? — Влад не отступал. Его альфовская натура, обычно скрытая под маской цивилизованности, проступала наружу. Он чувствовал угрозу своей территории, своей паре. И инстинктивно реагировал.

Алена посмотрела то на одного, то на другого. Напряжение в воздухе стало осязаемым, как запах озона перед грозой.

— Может, стоит сменить тему? — тихо предложила она. — Вадим, расскажите о своём городе. Я там никогда не была. Говорят, он очень живописный.

Но Вадим уже не мог остановиться. Боль, ревность, ярость от непонимания — всё это кипело в нём и искало выхода.

— Что там рассказывать, — он откинулся на спинку стула, глядя на неё в упор. — Обычный портовый город. Грязный, шумный, полный таких же потерянных душ, как и я. Вам, наверное, такой не понравился бы. Вы ведь, как я понял, цените порядок и… чистоту.

Он сделал ударение на последнем слове, и его смысл висел в воздухе: чистота от чего? От таких, как он?

Лицо Алены побледнело. Она отпила вина, но рука дрогнула.

— Порядок — не синоним скуки, — сказала она, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая дрожь. Обида? Растерянность? — А в хаосе иногда можно потерять себя.

— А может, только в хаосе себя и можно найти, — парировал Вадим. Его волк ликовал от этой словесной схватки, от того, что он наконец пробивает её ледяную оболочку. — Когда все маски срывает ветром.

— Хватит! — Влад ударил ладонью по столу. Зазвенела посуда. Он встал, и его фигура нависла над столом. — Ты переходишь все границы, Вадим. Я пригласил тебя в свой дом, чтобы познакомить с женщиной, которую люблю. А ты ведёшь себя как последний хам. Извинись перед Аленой. Немедленно.

Тишина повисла густая, тяжёлая. Вадим медленно поднял глаза на брата. В их золотистых радужках — общая для них обоих черта — плескалась буря. В глазах Влада — гнев и разочарование. В глазах Вадима — боль и вызов.

Алена тоже встала. Она выглядела хрупкой между двумя этими мощными, заряженными энергией мужчинами.

— Не надо, Влад, — тихо сказала она. — Ничего страшного. Просто… все на нервах. Я, пожалуй, пойду принесу десерт.

Она быстро вышла из столовой на кухню, оставив братьев наедине.

Влад не сводил с Вадима взгляда.

— Что с тобой? — прошипел он, опустив голос. — В чём дело? Ты же никогда не был таким. Она тебе что, не понравилась? Ты ревнуешь? К моему счастью?

Последний вопрос был ударом ниже пояса. И он попал в точку.

— Ты ничего не понимаешь, — сквозь зубы произнёс Вадим, вставая. Он был такого же роста, что и брат, и сейчас они стояли как зеркальные отражения в состоянии войны. — Абсолютно ничего.

— Тогда объясни! — потребовал Влад. — Потому что я вижу только, что мой брат, которого я звал как самого близкого, оскорбляет мою невесту в моём доме!

Объяснить? Как он может объяснить то, что и сам не понимает? Сказать: «Это моя пропавшая любовь, которая почему-то не пахнет и не узнаёт меня, и теперь она твоя»? Он бы выглядел сумасшедшим.

— Забудь, — буркнул Вадим, отворачиваясь. — Просто… забудь. Я уйду. Завтра.

— Ты никуда не уйдёшь, — голос Влада стал холодным, командным. Альфа. — Ты останешься здесь и извинишься. И будешь вести себя прилично. Я не позволю тебе разрушить то, что у меня есть.

Вадим резко обернулся. Близнецовые связи гудели, передавая всплески ярости, боли, непонимания.

— А что, если это уже разрушено, Влад? — выдохнул он. — Что, если это всё — иллюзия?

Он не знал, что имел в виду: их братство или помолвку Влада. Возможно, и то, и другое.

С кухни донёсся звук упавшей тарелки и сдавленное «ой». Оба брата вздрогнули и бросились туда.

Алена стояла над осколками фарфоровой тарелки с пирогом. Она смотрела на свои дрожащие руки, и по её щекам катились слёзы. Тихие, беззвучные. Но это были первые настоящие эмоции, которые Вадим увидел на её лице за весь вечер. И от этого стало ещё больнее.

— Простите, — прошептала она. — Я… я не знаю, что на меня нашло.

Влад сразу же был рядом, обнял её, прижал к себе.

— Всё в порядке, дорогая. Ерунда. Главное, не порезалась ли ты?

Вадим стоял в дверях, наблюдая за сценой. Он видел, как Влад защищает её, утешает. Видел, как она прячет лицо у него на груди. И чувствовал себя чудовищем. Палачом, который ворвался в чужой рай и начал крушить всё вокруг просто потому, что его собственная боль была слишком велика.

Но когда она подняла на него заплаканные глаза, в них, сквозь слёзы, он увидел не упрёк, а ту же самую мучительную, непонимающую боль, что грызла его. Будто что-то внутри неё, глубоко и прочно заблокированное, отозвалось на его грубость, на его боль, на этот взрыв хаоса за идеально сервированным столом.

Он не выдержал этого взгляда. Развернулся и ушёл, хлопнув дверью в гостевую комнату. Он стоял посреди безупречно чистой, безликой комнаты, сжав кулаки, и слушал, как его волк воет внутри тихим, безумным воем твари, загнанной в ловушку собственного сердца.

Ужин был окончен. А тихая война — только начиналась.