Глава 9

Сон настиг её внезапно и безжалостно, как падение в глубокий колодец. Она даже не помнила, как уснула, уткнувшись лицом в подушку, всё ещё одетая, с запахом старой бумаги и страха, въевшимся в кожу.

И вот она уже бежит.

Не по земле — по чему-то тёмному, упругому, что пружинит под её лапами. Нет, не лапами. Она на двух ногах. Но бежит с невозможной, звериной скоростью, и тело слушается её с абсолютной, незнакомой лёгкостью. Она — волчица. Она знает это каждой клеткой, каждым нервом. Её мех серебрится в тусклом, безлунном свете, мышцы играют под кожей мощными потоками силы. Ветер свистит в ушах, смывая все человеческие мысли, оставляя только чистый, животный инстинкт: бежать, искать, найти.

И она ищет. Сердце колотится, посылая в кровь не адреналин, а что-то более древнее, более горячее. Она чует их запах на ветру — два одинаковых, переплетённых шлейфа. Дикий мёд, холодный снег, краска и свобода. Её братья. Её стая. Её… пара? Нет, их двое. Это неправильно. Это невозможно. Но её волчица не сомневается. Она нуждается в обоих. Как в двух половинках одного целого.

Лес вокруг неё меняется, становится знакомым — это тот самый лес у озера, где сегодня чуть не случилось несчастье. Но сейчас деревья стоят голые, чёрные, как обгоревшие спички, а снег под её ногами пепельно-серый.

Она выбегает на поляну. И видит их.

Два волка. Огромных, могучих. Один — тёмный, как ночная грозовая туча, с проседью на морде, стоящий неподвижно, как высеченная из базальта статуя. Его золотые глаза горят холодным, неумолимым огнём. Влад.

Второй — пепельно-серый, с шерстью, взъерошенной будто вечным ветром. Он не стоит — он движется, беспокойно вышагивает по кругу, и в его глазах того же золотого оттенка бушует буря боли, тоски и вопроса. Вадим.

Они смотрят на неё. И в их взглядах нет угрозы. Есть голод. Не хищнический, а душевный. Голод по ней. Голод, от которого у неё внутри всё сжимается и разрывается одновременно.

Её волчица издаёт тихий, скулящий звук и делает шаг вперёд. К ним. К обоим. Она не может выбрать. Она не хочет выбирать. Они — её территория, её покой и её буря.

И тут на её шее возникает тяжесть. Холодная, каменная. Она опускает голову и видит: на её шее не мех, а человеческая кожа. И на ней — ошейник из грубо отёсанного тёмного камня, того самого, что в её серьгах. Ошейник туго затянут, впивается в горло, перекрывая дыхание.

Она пытается лапами сорвать его, но лапы снова становятся человеческими руками, слабыми, беспомощными. Камень не поддаётся. Он тяжелеет с каждой секундой, тянет её вниз, к земле. Она падает на колени, задыхаясь.

Волки смотрят на это. Влад делает шаг вперёд, в его глазах — ярость и бессилие. Он рычит на ошейник, но не может приблизиться, будто его сдерживает невидимая стена. Вадим бросается к ней, но на полпути его отшвыривает назад незримым ударом. Он падает, встаёт, бросается снова — и снова летит прочь, издавая звук, похожий на вой отчаяния.

Камень на шее становится раскалённым. От него идут трещины по её коже, заползая на лицо. Она чувствует, как её истинная сущность — та самая, дикая, свободная волчица — отступает, замуровывается, выдавливается этим камнем обратно в темноту. Из её груди вырывается крик, но он не звучит. Это немой, беззвучный вопль потери.

И в этот момент она поднимает глаза и видит — на краю поляны стоят две тени. Родители. Их лица размыты, но она чувствует их страх, их отчаяние, их вину. Мать плачет. Отец что-то держит в руках — похоже на инструмент ювелира. И шепчет: «Прости, дочка. Иначе они тебя разорвут. Оба. Так нельзя…»

Потом появляется ещё одна фигура — старая, сгорбленная женщина в тёмных одеждах. Ведьма. Она протягивает руку к ошейнику, и камень вспыхивает тёмно-багровым светом. Боль становится невыносимой.

— Спи, дитя, — шипит ведьма голосом сухих листьев. — Забудь. Ты — человек. Только человек.

Тёмный свет поглощает всё. Волки, родители, ведьма — всё расплывается. Последнее, что она видит, — это два пары золотых глаз, полных одинаковой, всесокрушающей боли, медленно гаснущих во тьме.

***

Алена проснулась с тихим, сдавленным криком. Она сидела на кровати, вся в холодном поту, сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть через горло. Комната была погружена в предрассветный полумрак. Она судорожно ощупала шею — никакого ошейника. Только влажная кожа и бешено пульсирующая сонная артерия.

Но ощущение удушья не проходило. Давление. Оно исходило от ушей. От серёг.

Дрожащими пальцами она дотронулась до левой серьги. Камень был холодным, как лёд. Но под подушечками пальцев она почувствовала… вибрацию. Слабую, едва уловимую, будто внутри этого чёрного осколка что-то жило и билось в такт её панике.

Она вскочила с кровати и подбежала к зеркалу. В тусклом отражении её лицо было бледным, почти прозрачным, глаза огромными и полными животного ужаса. Серьги казались сейчас не украшением, а кандалами. Приборами подавления. Тёмными печатями на её душе.

Кошмар был не просто сном. Он был памятью. Правдой, вывернутой наизнанку. В нём было всё: её истинная природа, два брата, причина её бегства, роль родителей… и ведьма.

«Забудь. Ты — человек. Только человек».

Но она больше не могла забыть. Образы впились в её сознание когтями. Бегущая волчица — это она. Два волка — Влад и Вадим. Каменный амулет — её серьги. Всё сходилось с леденящей душу точностью.

Значит, это правда. Всё, о чём она с ужасом догадывалась, глядя на фотографии и читая ту книгу. Они… нелюди. И она — одна из них. Только её заперли. Запечатали. Украли у неё самой себя.

И Влад… Влад знал? Конечно, знал. Он же оборотень. Он должен был чувствовать. Но он не чувствовал. Потому что камень — амулет — работал. Он скрывал её от всех. И от неё самой.

А Вадим… Вадим чувствовал сквозь пелену. Его дикая, неистовая натура, кажется, билась в эту невидимую стену с первого взгляда. Он узнал в ней ту, кого потерял. Не Алену. Еву. Её настоящую, ту, что бежала в лесу её сна.

По комнате пополз холод, не снаружи, а изнутри. Она обхватила себя руками, но дрожь не прекращалась. Что теперь делать? Сорвать серьги? Освободить то, что внутри? А что, если это чудовище? Что, если она станет тем самым зверем с гравюры? Или… что, если она станет собой?

Или признаться Владу? Но он её обманывал. Он скрывал от неё правду. Всё их «спокойное, взрослое» счастье было построено на лжи. На её неведении.

А Вадим… он не лгал. Он просто болел. От её неведения. И теперь эта боль грозила разрушить всё.

Рассвет за окном медленно размывал черноту ночи, окрашивая её в сизые, безрадостные тона. Алена стояла перед зеркалом, глядя на своё отражение — на женщину, которую не знала. На волчицу, которую боялась. На невесту, помолвку которой теперь нельзя было считать чем-то реальным.

И в глубине её глаз, под слоем страха и шока, медленно разгоралась искра. Не страх, а ярость. Ярость за украденную жизнь. За украденную любовь. И желание — страшное, неудержимое — узнать, кто же она на самом деле, даже если эта правда разорвёт её мир, её помолвку и, возможно, её саму, на части.