17. Отсылка

Проснувшись ранним утром, я еще долгое время наслаждался умиротворением спящей Светы. Взглядом ласкал ее безукоризненную кожу. Под лучами восходящего солнца ее тело, покоящееся на шелковых простынях, напоминало совершенный холст. Багровый восход, подобно гениальному художнику, раскрашивал ее кожу, придавая ей румяных красок и играя с тенью. Я подумал, что будет лучше, если я уйду прежде, чем Света проснется. Не стал будить ее и вводить в курс своих утренних дел. Ее сон был так сладок и безмятежен. И мне не хотелось обрывать его, не хотелось смущать ее своим видом. Прошлая ночь внесла большие изменения в наше общение. Сейчас Свете нужно время, чтобы пережить случившееся, осмыслить, возможно, даже пожалеть. Наскоро нацарапав записку, я оставил её на подушке, как и в прошлый раз, и покинул дом, направляясь на встречу с Кариной. Мы договорились встретиться в лабораторий, где делают срочные тесты-ДНК. Я сам выбрал это место, желая не только лично проконтролировать процесс, но и обезопасить себя от возможной фальсификации результатов. Карина уже не та девушка, какой была два года назад. Уже тогда она что-то замышляла против меня. Пока не знаю, что именно. Но уверен, её план коварен. Я немного опоздал. Приехал в клинику, когда Карина с Назаром-младшим уже готовились к соскобу в процедурной. В данный момент я ожидаю их за дверью. Я слышу обрывки её разговора с лаборантом, слышу надрывный плач ребенка, но его слезы почему-то не трогают меня. Внутри не дрогнуло ни единой струны. А ведь должно было? Тишина, воцарившаяся в лаборантской, становится сигналом, что мучения малыша окончены. Через пару минут Карина выходит из процедурной с белобрысым пацаненком на руках. Он крепко цепляется за свою мать, уткнувшись заплаканным лицом в её волосы, словно ища защиты. Увидев меня, Карина расплывается в счастливой улыбке, словно и не было между нами того скандала, после которого я поставил вторую по счету жирную точку в наших отношениях. Фальшь. Если она думает, что ребенок способен что-то изменить, она глубоко заблуждается. Ребенка я приму, а вот её саму… хрен она угадала. – А ты почему не сдала пробу? – задаю вопрос в лоб, когда понимаю, что медсестра сделала только один забор материала. – Ты теперь даже не здороваешься со мной? – обиженно произносит, игнорируя мой вопрос. Карина глубоко уязвлена. Её женское самолюбие было растоптано еще на землях Горного Алтая. Ей невыносимо осознавать, что она больше не является центром моего мироздания. – С теми, с кем прощаюсь, я больше не здороваюсь, – отрезал я, указав на дверь процедурной. – Вернись в кабинет и сдай соскоб. – Ты сомневаешься, что я его мать? – возмущается Карина, прижимая ребенка к груди, заслоняя его кучерявую голову рукой, словно я собираюсь причинить ему вред. – Ты совсем уже спятил? Назар, что эта малолетка сделала с твоими мозгами? Вывесила на бельевую веревку и высушила? – Света тут ни при чем. Это ты виновата. Ты скрыла от меня ребенка. Так что, да, я сомневаюсь в твоей честности. Карина рычит от злости, но, подчинившись, шагает ко мне и буквально всовывает мне в руки пацаненка. – Тогда посиди с ним. Он боится врачей. Опять плакать начнет. Потом не успокою, а мы еще в детскую парикмахерскую записаны. Гордо вздернув подбородок, Карина входит в кабинет. Я следую за ней, не выпуская мальчишку из рук. Я должен лично убедиться, что ей сделают соскоб. Карина только вопросительно заламывает бровь, но, заметив, что ее сын ведет себя спокойно, устраивается на кушетке. Девушка в белом халате приступает к процедуре соскоба эпителия с внутренней стороны щеки. Я опускаюсь на стул, отворачиваю Назара-младшего от вида пугающих инструментов. И тогда я впервые обращаю внимание на лицо мальчугана, спокойно сидевшего на моих коленях. Чтоб мне на месте провалиться… Еще минуту назад уверенности в том, что я как-то причастен к этому ребенку, было не ахти сколько, но всего один брошенный на него взгляд смог все разрешить. Всего один взгляд смог отмести в сторону все сомнения по поводу нашего родства. А все потому, что этот белобрысый пацанчик так сильно похож на ту, кого я обожал больше всего на свете, без кого мой день попросту не начинался. Я любил ее больше своей жизни. И по сей день люблю ее ничуть не меньше. Моя любовь к ней чиста, но она хранит в себе столько боли, что порой думаешь, будто любовь – это и есть боль. Дыхание постепенно замедляется, как будто мои жизненные батарейки внезапно пришли в негодность. В результате оно вообще останавливается от такого поразительного сходства. Стоит мне провести параллель между Назаром-младшим и Соней, как ребра махом ужимаются, сдавливая все органы к чертовой матери. Они похожи как две капли воды. Как две идентичные росинки на лепестке самого прекрасного цветка. И от этого боль обжигает вдвойне. Боль во мне обретает новую силу. Становится в разы острее, пронзительней и невыносимее с каждой секундой, с каждым ударом сердца, разрывающего грудь. Мальчишка запрокидывает голову на меня и улыбается. И тут сердце екает при виде до боли знакомой ямочки на левой щеке. Она одна… Точь-в-точь, как у Сони… Почва уходит из-под ног, и я проваливаюсь в бездонную пропасть, где реальность теряет границы. Меня перебрасывает сначала на четырнадцать лет назад, а потом разум захлестывают воспоминания восьмилетней давности. Оказывается, они еще так свежи в моей памяти, словно это было вчера… *** Восемь лет назад – Папуль, передай, пожалуйста, маме, что я не хочу больше ходить в "развивашку". Сегодня я иду туда в последний раз, потому что я и так умная, – с заднего сиденья доносились очевидные вещи, произнесенные Соней. Светофор вспыхнул красным. Я остановился в потоке машин и в зеркале заднего вида встретился со взглядом своей не по годам смышленой дочери. Сбоку послышался смешок жены. Она сидела всего в полуметре от Сони, но иногда в нашей семье случались моменты, когда девочки ссорились по пустякам, а я становился единственным мостом между ними. – Алён, наша дочь не желает ходить в "развивашку". Прими меры, наконец, – передал я серьезнейшим тоном, подавляя улыбку, на что жена нахмурилась и стрельнула в меня молниями из своих янтарных глаз. – Дорогой, передай нашей дочери, что я запрещаю ей не хотеть ходить на курсы дошколят, – нарочито строго проговорила жена, также сдерживая улыбку. Я повернулся к своей любимой крошке и сочувственно пожал плечами. – Сонь, мама запрещает тебе не хотеть. Она категорически против, но, обещаю, я что-нибудь придумаю. – Тогда запрети ей запрещать. Ты же можешь, пап. Ты же командир, – дочка сложила в мольбе ладошки в варежках. – Мама всегда слушается тебя. Передай ей, что эти курсы ничему новому меня не учат. Мне там скучно, – добила она меня, сложив губки бантиком. – Так, девчонки, с этого дня я отказываюсь быть "передастом"! Советую вам помириться, а то вы меня так до ручки доведете! – хохотал я, поочередно поглядывая на них. Сердце Алены не выдержало таких заморозков в сторону дочери и в результате оттаяло. – Сонь, закопаем топор войны? – улыбнувшись, она поправила помпон на ее шапке, пригладила белокурые волосы. – Мир? Алена всегда была строгой матерью. Она придерживалась консервативных методов воспитания, с которыми Соня была категорически не согласна. Характером наша дочь пошла в маму. Между ними я будто находился на линии двух огней. Но я был их огнетушителем. Старался сглаживать углы. Переубеждал жену, баловал дочь. Я был ее любимчиком. Всегда. Независимо от обстоятельств. И я безумно гордился этим. Я был счастлив, невзирая на все их чудачества. – Не я начала войну за телевизор, – нахмурилась Соня, сведя белесые брови. – Папа всегда разрешает мне смотреть телевизор перед сном, а ты ведешь себя как та злая мачеха. – Соф, ну сколько можно смотреть эту "Золушку"? – причитала Алёна, потрепав дочь за щечку, а та увернулась. – Ты эту сказку до дыр засмотрела. Найди себе что-нибудь другое. – Мама права, ты уже должна была выучить ее наизусть, – добавил я, поддержав жену, за что она поощрила меня поцелуем. – Разве она тебе еще не надоела? – Нет. Обещаю, переключусь на что-нибудь другое, если сегодня мы посмотрим "Золушку" вместе, – вынесла свой ультиматум моя любимая провокаторша. – Хорошо. Тогда я тоже даю тебе обещание, – я вновь встретился в зеркале с ее лучистым взглядом голубых глаз. – Сегодня купим ведерко мороженого с соленой карамелью, запасемся попкорном и вместе с мамой посмотрим эту сказку. Два раза подряд! – Ура! – подпрыгнула от радости Соня, широко улыбнулась и через сиденье обняла мать. – Пап, мам, я вас обожаю! А я обожал видеть ее жизнерадостную улыбку. Обожал эту милую ямочку на левой щеке, которая появлялась всякий раз, когда она была счастлива. Соня больше не ходила в "развивашку". Это действительно был ее последний раз… И сказку вместе мы так и не посмотрели. Моей дочери не стало ровно через десять минут после того, как я дал ей обещание. Она стала случайной жертвой перестрелки. Единственной. В то время в Омске, где я служил по контракту, орудовала банда преступников. Полиции все никак не удавалось их задержать… В тот день эти твари уходили от преследования полицейских. Они устроили беспредел средь белого дня прямо напротив центра, куда жена водила Соню на курсы дошколят. Я ждал Алёну в машине, когда услышал сначала вой полицейских сирен, затем очередь выстрелов, а потом истошные крики прохожих, среди которых узнал голос жены. Она вопила. Надрывалась так, что волосы на затылке шевелились от ужаса. В минуту я оказался в эпицентре событий. В секунду мое сердце разорвалось на куски от увиденного. Алёна склонялась над бездыханным телом Софии, распластанным на ее коленях. Белый снег возле них постепенно окрашивался алым цветом. Пуля, угодившая прямо в висок моей дочери, не оставила ей ни малейшего шанса на жизнь. Ни единого шанса побыть со мной хотя бы еще минуту, чтобы успеть попрощаться и сказать ей, как сильно я люблю ее. Холодный металл с мерзким запахом пороха раз и навсегда оборвал ее жизнь. А заодно и мою. Восемь граммов свинца превратили наши жизни в ад… – Назар, она умерла… Нашей дочери больше нет, – судорожно хрипела жена, на глазах столпившихся зевак передавая мне в руки нашу бездыханную девочку. *** Это были одни из последних слов Алёны. Вскоре мы развелись. У нас обоих не было мотивации возвращаться в квартиру, где все напоминало о Соне. У нас не осталось ничего, за что можно было бы зацепиться и попытаться сохранить брак. Без Сони всё потеряло смысл. Я стал все чаще пропадать на службе, а Алёна стала все чаще налегать на спиртное. А потом я наконец принял приглашение Романа Антоновича. На протяжении года я отказывал ему, ставя семью превыше карьеры. Теперь же семьи не стало. Я уехал из Омска, оставив Алёну наедине со своим горем. Она сама приняла для себя такое решение. Не захотела начинать жизнь с чистого листа, сколько бы я ее ни уговаривал. Мои доводы были бессильны перед стеной ее отчаяния. Она просто вычеркнула меня из своей жизни. Я вернулся в родные края и на некоторое время обосновался у приемной матери. Но куда бы я ни уехал, воспоминания оставались со мной. С тех пор я возненавидел ту сказку, которую так обожала моя дочь. Ненавидел всем своим существом, но каждую ночь, словно проклятый, включал ее, надеясь хоть на миг ощутить присутствие Сони рядом. А теперь эта проклятая сказка преследует меня всюду. Только если раньше я был наблюдателем с мазохистскими наклонностями, то сейчас я стал невольным участником в этой мрачной пьесе… Если раньше я лишь смутно чувствовал присутствие моей погибшей дочери, то сейчас она словно воскресла из мертвых… или переродилась в ком-то другом… Разве такое возможно?