18. Закон противоречия

– Папуль, ау! Назар, ты здесь вообще? Ты слышишь меня? – прорывается сквозь толщу воспоминаний знакомый голос. Бесцеремонные пальцы маячат перед самым моим лицом, нагло щелкая у носа. Я ловлю давящее ощущение тесноты абсолютно во всем. Отделаться от него не могу. Вселенная внезапно стала мала, а меня самого в вакуум будто бы засунули. Урывками прихожу в себя, а потом молниеносно парашютирую в реальность. Заложив крутой вираж, я жестко приземляюсь в помещение лаборантской. Конкретно так подвис, что напрочь забыл, где я и кто все эти люди. В глазных яблоках ощущается страшное давление. Я крепко зажмуриваюсь, с трудом открываю глаза и гоню прочь последнюю сцену из прошлого, способную расшевелить волосы на загривке. Передо мной формируется расплывшийся силуэт девушки с протянутой рукой. Это всего лишь Карина… – Сдала? – спрашиваю севшим голосом, испытывая ноющую боль в области солнечного сплетения. – А как же! – нервно отвечает, а затем забирает пацаненка, все это время мирно сидевшего у меня на коленях. – Назарушка, иди к маме. Все уже закончилось. Никто тебя больше не обидит. Она заботливо утирает с его личика еще не высохшие слезы. Зацеловывает от макушки до пят, а пацан только рад вернуться в мамские объятья. Видно, не в восторге он от своего новоиспеченного папаши. Да и я, если честно, в шоке нахожусь. Ничего не соображаю вообще. Как будто два года в коме провалялся. Все пропустил за это время, в том числе и рождение сына. А новых событий свершилось столько, что мозги не успевают справляться со всем этим, и их просто заклинивает. Я прошу Карину подождать меня за дверью. Сам сдаю пробу, после чего втроем мы выходим из клиники. – Тебя подбросить? – предлагаю я, чувствуя, что Карина ждет от меня каких-то важных слов. О-о-о… у меня в запасе целый арсенал слов, но большинство из них лучше не произносить в присутствии детей. – Нет, спасибо. Я сегодня на колесах, – движением подбородка она указывает в сторону рядка автомобилей, припаркованных у здания клиники. Киваю и смотрю на часы. Столько слов вертится на языке, а с чего начать – не знаю. К тому же ребенок начинает громко лопотать что-то на своем, и я снова зависаю от чувства дежавю, взявшего меня на таран. Не услышав от меня ничего дельного, Карина прощается со мной и машет рукой. Назар-младший неуклюже копирует ее жест. Бывшая делает шаг в сторону, но я успеваю очухаться и остановить ее, поймав за руку. Карина смотрит на меня с немым вопросом, потом на мою руку, обхватившую ее тонкое запястье. И я выпускаю её руку с резкостью, словно обжегся. В башке какой-то барьер установлен на физический контакт с ней. Будто прикасаться к этой девушке мне теперь запрещено. – Карин, почему все пошло наперекосяк, а? Почему, когда вопрос вставал о детях, ты вечно меняла тему? Почему ты игнорировали мои просьбы, но буквально через месяц после нашего последнего разговора о совместном ребенке, ты узнаешь о беременности и не сообщаешь мне ни слова. Ты ведь знала, как я хотел этого… Знала! Тогда почему все так? Так много невысказанных "почему" еще осталось внутри. Мне и дня не хватит, чтобы озвучить их. – Да, я виновата перед тобой, прости, – виртуозно давит она на жалость: – Но тогда я морально ещё не была готова. Я боялась, что сильно поправлюсь, и ты пойдешь налево. Если честно, я даже думала об аборте. Пришла в больницу, ждала своей очереди, но в последний момент передумала. Я не смогла, Назар, – она касается губами лба малыша, оставив на нём след от помады, а после выдавливает печальную улыбку. – Я надеялась, что когда-нибудь мы снова будем вместе. Очень похоже на Карину двухгодичной давности. На неуверенную в себе, зацикленную на своей внешности, ревнивую и думающую уже после того, как все сделано. А вот что происходит в голове у нынешней Карины… У той, которой она стала после нашего расставания. У амбициозной, самонадеянной, с большим апломбом и таким внушительным козырем, припрятанным у нее в рукаве… Стоит только догадываться. – Где ты была все это время? Что мешало тебе сообщить мне о ребенке раньше? – говорю с упреком и горьким разочарованием, которое и не думаю скрывать. – Я пыталась, Назар! Вспомни, сколько раз я звонила тебе! А сколько раз напрашивалась на встречу. Карина потирает пальцем высокий лоб, морщинку на нем разглаживает. Подбородок ее вибрирует, а в уголках глаз уже скапливается влага. С туманной задумчивостью она разглядывает мимо проходящих людей, и я возвращаю ее внимание на себя своим тяжелым вздохом. – Я хотела тебе всё рассказать, но ты постоянно закрывался от меня. Я устала стучаться в запертые двери. Бросила всё и уехала к своей бабке в Барнаул. Там родила, потом бабка умерла, я продала её дом и два месяца назад вернулась сюда. Только не думай, что я вернулась из-за тебя, нет! Ага, как же.. – Ну, и когда я могу видеться с… – я вдруг осекаюсь, встретившись взглядом с мальчишкой, и невольно запускаю пальцы в свои волосы на висках. – Господи, зачем ты дала ему это имя вообще? – А тебе что, жалко? – огрызается Карина. Да, действительно. Что я, в самом деле, свое имя ребенку пожалел? – Когда говоришь, я могу увидеться с ним? – спрашиваю я, собрав нервы в кулак, и Карина мгновенно расцветает. – Когда пожелаешь. Я не стану препятствовать вашему общению. Можешь взять его к себе на выходные, если тебя не пугает такая ответственность. – Отлично! Через три дня придут результаты анализов, я созвонюсь с тобой и договорюсь о встрече с сыном. Карина не спешит меня отпускать, нарочито громко хмыкает. Я поворачиваюсь к ней, а она ухмыляется во весь рот. – То есть никакие тесты тебе уже не нужны, я права? – В смысле? – Ты только что назвал Назара “своим”. Ты веришь, что он твой безо всяких проверок, – Карина приближается и кладет ладонь на мое плечо. – Ну еще бы, он ведь так похож на твою дочь. Запрещенный прием. Дернув плечом, я стряхиваю с себя ее руку. – Не обольщайся раньше времени. Прячу руки в карманы и широким шагом направляюсь к своей машине, припаркованной за домом. – Я буду ждать твоего звонка! Но учти, сына ты сможешь забрать, только если в радиусе ста метров не будет левых баб, – с ехидством добавляет бывшая. – Она же не живёт у тебя? Ты же не до такой степени дурак, чтобы предпочесть сыну мимолетное увлечение? Я резко останавливаюсь. Стою в афиге, и у меня даже рот приоткрывается. Всё ясно. Я был прав, когда предположил, что ребёнок для неё – средство манипуляции. Карина питает иллюзии, что с его помощью я буду плясать под её дудку. Не позволяю себе обернуться, иначе не смогу сдержаться и выскажу ей всё, до последнего грязного слова… – До связи, Карина, – бросаю через силу и возобновляю шаг. – И пришли мне фотки Назара как будет время. Я возвращаюсь к машине, но не сажусь в нее. Запрыгиваю на подножку и тянусь к бардачку. Приоткрыв крышку, достаю документ, найденный вчера у Натальи. Затем спускаюсь вдоль улицы, пересекаю проспект и оказываюсь напротив поликлиники, где год назад проходил осмотр Никита. В фойе я нахожу девушку, склонившуюся над кипой бумаг. Не замечая меня, она что-то увлеченно разбирает. Я вынужден неестественно прокашляться, и тогда она поднимает голову. – Прошу прощения, – с дежурной улыбкой говорит она, отодвигая бумаги. – У вас назначен прием? Я обращаю внимание на имя на ее бейдже. Сую руку в карман пиджака, достаю лист и разворачиваю его. С видом щедрого и великодушного господина я начинаю свою заранее заготовленную речь: – Добрый день, Ирина. У меня к вам довольно нестандартная просьба. Не могли бы вы подсказать, у кого я могу узнать о подлинности этого документа? Кладу лист на стойку, распрямляю помятые края. Девушка приподнимается из кресла, постукивая пальцем по подбородку, изучает выписку из истории болезни Никиты. – Такие документы выдаются у нас. Во всяком случае печать и подписи стоят нашего главврача и педиатра. Но насчет их подлинности я вам точно не подскажу. Из великодушного господина я быстро превращаюсь в доблестного рыцаря в сверкающих доспехах, готового сразиться с любой болезнью. – Дело в том, что этому ребёнку я хочу пожертвовать определённую сумму. Немаленькую, просто запредельно огромную, – уточняю для убедительности. – Но, понимаете, в наше время столько шарлатанов развелось, что правильнее удостовериться в фактах. Могу ли я переговорить об этом с… – считываю имя врача с документа, – с Евгенией Анатольевной лично? Это очень необходимо. Вопрос жизни и смерти. Девушка готова броситься на помощь, выдать все секреты, но не имеет полномочий. В её глазах читается, что я обратился не по адресу. Сам понимаю, что прошу слишком многого. Подобное не разглашают первому встречному, это конфиденциальная информация. Но попытка не пытка. В это время к стойке подходит женщина в белом халате с папкой в руках. Она кладёт ее на стол Ирины и наклоняется, чтобы тихо сказать: – Ириш, перепиши пациента на завтра в это же время. – Хорошо, – девушка переводит взгляд на меня. А я мельком читаю бейджик на халате женщины. Если зрение не подводит, то она и есть та самая педиатр. – Евгения Анатольевна, тут молодой человек хочет с вами поговорить. Женщина сдвигает очки на макушку, рассматривает меня с подозрением. Хорошо, что я додумался одеться прилично. – Чем могу помочь? Только открываю рот, как к ресепшену начинают подтягиваться посетители со своими кашляющими и чихающими отпрысками. Я осматриваюсь в поисках укромного уголка, но ничего подходящего не вижу. – А мы можем поговорить где-нибудь с глазу на глаз? Женщина сомневается, но в итоге приглашает меня в свой кабинет, оставив дверь нараспашку. Сажусь на скрипучий стул и рассказываю ей ту же легенду о желании пожертвовать ребёнку на дорогостоящую операцию. Всячески пытаюсь расположить её к себе. Сидя за своим столом, сквозь линзы очков она тщательно изучает документ, выписанный ею же год назад. Евгения Анатольевна напрягает свою память так, что вены вздуваются на висках. Я не жду откровений, но надеюсь, что полученной информации хватит, чтобы прижать Наталью к стенке. – А я помню этого ребенка, – наконец заключает педиатр, и я позволяю себе расслабиться. Уже хоть что-то. – Запомнила потому, что у девушки не было никаких документов на него. Мне пришлось пойти на уступки. В виде исключения я внесла ее данные в базу. От свалившейся на меня удачи я непроизвольно подпрыгиваю на стуле. – Это как раз то, что нужно! Вы можете распечатать мне эти данные? – выклянчиваю я, протягиваю руку, ожидая, что в нее положат подаяния. – Уверяю, это останется между нами. – Нет, извините, не имею права, – женщина категорична, и не оставляет мне шансов. – Понимаю, тогда продолжайте. – Ребёнку действительно требовалось дорогостоящее лечение. У него тяжелая форма порока сердца. И очень странно, что о сборе средств заговорили только сейчас. Вы уже встречались лично с этой семьей? – Пока нет, но планирую. Решил начать с вас. – Тогда вам нужно поторопиться, а пока я не могу дать вам никаких гарантий, что все это правда. – Почему? Вы же только что подтвердили, что Никита серьезно болен. – Понимаете, если этому ребенку до сих пор не провели операцию, то, скорее всего, его уже нет в живых, – буднично произносит она ужасную фразу, от которой кишки завязываются в узел. – Вы могли нарваться на мошенников. Советую все же встретиться с тем, кому вы собираетесь пожертвовать такие огромные деньги. И как можно скорее! Ничего нового… Так и думал.. Хотя… – Евгения Анатольевна, а как выглядел этот ребенок? Если честно, мне совершенно безразлично, как выглядит Никита. Меня больше волнует та особа, что привела его сюда. – Обычный ребенок, – хмыкает женщина. – В четыре месяца они все одинаковые. – Ладно, а девушка? Имя? Внешность? Возраст? Отличительные черты? Хоть что-нибудь! Я перегибаю палку, но не могу уйти отсюда ни с чем. Это мой последний шанс попытать удачу. Женщина мешкает. Молчит вечно тянущуюся минуту и на дверь за моей спиной поглядывает, очевидно, желая поскорее отделаться от меня. Бесполезняк. Застыли на мертвой точке и не движемся вообще. – Если мне не изменяет память, девушку звали Анной, – наконец женщина проявляет снисхождение, но тут же добавляет: – или Мариной. Черт! На ее память рассчитывать бессмысленно! Выходит, у меня остался только один вариант. Я достаю свой телефон из внутреннего кармана, нахожу в альбоме сохраненный снимок Натальи, выгруженный из ее профиля в социальных сетях. Его я и показываю врачу. – Посмотрите, это она была с Никитой? – Нет! – уверенно заявляет, даже толком не поразмыслив. – Та точно была блондинкой и гораздо моложе. Хорошенькая такая. Тогда я нахожу в альбоме снимок Светы, сделанный мною исподтишка, когда та возилась с ужином. Не знаю, почему я подумал, что это может быть Лучик. Возможно, описание подходило. – Случайно не эта блондинка? – подношу телефон с изображением Светы прямо к лицу женщины. И секунды не проходит, как она дает мне ответ, который рушит все, что я пытался отстроить: – Вы знаете, молодой человек, эта девушка очень похожа на нее. Волосы только были короче. Абзац… Из одного шока меня швыряет в другой. Телефон выскальзывает из руки. Ко всему был готов, но такого поворота я точно не мог предугадать. Похоже, я слишком рано сделал выводы о Свете. Не зря я отмечал ее актерские способности. Эта актрисулька меня же и обвела вокруг пальца. Корчит еще из себя бедную и несчастную… Забытую богом и людьми, а на деле ничем не отличается от своей тетки. Такая же, если не хуже. – Ясно. Прошу прощения за отнятое время. Всего доброго, – безэмоционально проговариваю, хватаю телефон со стола и пулей вылетаю из кабинета. – Мужчина, вы выписку забыли! – кричит женщина, выбежав за мной в коридор. – Не нужна она мне! Выбросите! Сожгите нахрен! – ворчу я, отмахиваясь. Выбегаю на крыльцо и хлопаю тяжелой входной дверью. Кто же ты есть, Света?! Не Наталью нужно прижимать к стене… Для начала нужно вывести на чистую воду Свету! Только вспомнишь о говне, оно тут как тут. На телефон приходит сообщение от Натальи: "Назар, я ничего не понимаю. Когда вы ушли? Неужели я столько вчера выпила, что ничего не могу вспомнить?" Быстро же она очухалась. После снотворного думал, очнется не раньше завтрашнего дня. По пути я к машине пишу ей ответ: "Нет, ты выпила всего бутылку вина. Просто я вырубил тебя одним дедовским методом. Или ты всерьез думала, что я стану с тобой спать?" Я не планировал рассекречивать ей свои планы. Мне нужно было продержать Наталью рядом как можно дольше, но когда меня злят, я обычно иду против правил.