Глава 40

Гнетущее молчание нарушается оглушительным стуком: это Миль ворвался в палату и несдержанно хлопнул дверью. Вслед за ним, осторожно просунув голову, на цыпочках тихонько прокрадывается Арина. На нее смотреть страшно: бледная, заплаканная, опухшее лицо, трясущиеся руки. Взгляд загнанный, в нем плещется неотвратимое принятие… и страх.

После падения в себя я пришла довольно быстро, но побороть боязнь потерять моего кроху не удается и сейчас, хотя врачи уверяют, что пока видимых причин для серьезного беспокойства нет. Но так ли это на самом деле?… Или они так говорят, чтобы я не волновалась?

Я ударилась головой, зато руки-ноги целы. И ясность сознания мне не изменяет. Просто повезло: высота падения была незначительной, мы с девочкой стояли почти у подножия лестницы.

Наблюдаю за тем, как Миль с перекошенным от волнения лицом падает на колени возле кровати и крепко сжимает мою ладонь. Тепло его пальцев проникает в душу, успокаивая и ограждая меня от всего мира. Наконец-то я чувствую себя под защитой и знаю точно, что этот мужчина укроет меня от всех невзгод. Я всегда считала себя женщиной достаточно независимой и самостоятельной. А сейчас так хочется положить голову ему на плечо и принять эту неоценимую молчаливую поддержку.

– Я здесь, – тихо выдавливает он из себя, крепко закусывая нижнюю губу, стараясь сдержать эмоции. От него волнами исходит напряжение. Тяжелое с присвистом дыхание еще больше подчёркивает переживания Миля. – Я говорил с врачом.

Дотягиваюсь до его щеки и медленно поглаживаю, стараясь приободрить. Волосы Миля немного взъерошены, черты лица кажутся непривычно заостренными.

– И я, все нормально, – мягко уверяю его. Но Миля не провести, не одурачить и не смягчить тяжесть происходящего, даже если очень постараться.

– Если так можно выразиться. У тебя сотрясение, – в его резком голосе звучат нотки горечи и сожаления.

– Но в остальном все нормально. – Я стараюсь найти плюсы в нашей ситуации. При его дочери нельзя сейчас обсуждать будущего ребенка: она еще не в курсе. – И у Арины тоже… – замечаю, начиная тревожиться от недобрых искорок в глазах Миля. Я бы даже сказала – зловеще вспыхнувшего огня.

– У Арины… – сурово чеканит Миль звенящим голосом и резко поворачивает голову в сторону громко всхлипнувшей дочери. – У Арины-то все нормально…

Кровь в моих жилах холодеет от его ледяного пренебрежительного тона, а девочка вдруг срывается на отчаянный крик:

– Ну я правда не толкала, пап!

– Замолчи сейчас же. И выйди из палаты. Я сказал, со мной не заходить.

Миль выплевывает слова очень тихо, но от этого не менее пугающе. Мне вдруг становится жутко.

Я только сейчас обращаю внимание, что Арина сползла по стенке и теперь сидит на полу, вплотную притянув к себе колени и крепко обхватив ноги. По ее лицу стекают горькие слезы, а дыхание давно уже перестало быть ровным. Она еле-еле сдерживается, чтобы не разрыдаться в голос.

– Не толкала! Не толкала! Ну я не обманываю! – повторяет она, кривясь в гримасе отчаяния.

– Тихо! – командует Миль.

– Пап, ну почему ты мне не веришь?!

– Потому что я верю своим глазам! Ты меня очень разочаровала, дочь! Очень!

– Но я этого не делала!!!

– Замолчи! – припечатывает он всего одним словом.

Миль смыкает губы, я чувствую, как его трясет.

– Миль, – глухо роняю я, ощущая себя не в своей тарелке. – Она правда не толкала…

Девочка мгновенно меняется в лице, переводя на меня потрясённый взгляд. И тут же, указывая на меня рукой, вновь смотрит на отца:

– Вот видишь?!

Но Миль ужасающе медленно поворачивается в мою сторону:

– Не вздумай ее защищать… – цедит он сдержанно, заставляя меня почувствовать разрастающуюся в душе бурю.

Даже теперь мне невыносимо вспоминать неудержимую злость детского взгляда… Я помню, как ненависть в голубых пронзительных глазах с резким взмахом руки сменилась недоверием, смятением, превратилась в панику, граничащую с настоящим ужасом. Арина испугалась.

– Я сама виновата, Миль, – вкрадчиво начинаю я.

– Не надо, Ирин, не надо! – возражает он с неожиданной горячностью. – Я поднял записи камер. Не надо из меня идиота лепить!

– Значит, посмотри еще раз! Арина меня не толкала!

– Не толкала! Это я сама чуть не упала! – плачет девочка. Не представляю, что она сейчас чувствует: несправедливость, страх, бессилие. И никакой опоры. Если ее не защищают родители, то больше это сделать некому.

Миль так грозно и беспощадно на нее смотрит, что мне хочется задеть его по лицу, чтобы привести в чувство. Арина же действительно ничего не сделала! Да, она говорила неприятные вещи, но я сама пыталась вывести ее на разговор. Она ребенок, мир которого сломался и его никак не удается склеить! Неужели он не понимает?!

Наплевав на все, я поднимаюсь с постели.

– Ты что делаешь?! – округляя глаза, возмущается Миль, пытаясь уложить меня обратно. – Тебе нельзя, Ира!

Я вздрагиваю от предупреждения в его голосе, но не слушаюсь и встаю на ноги, ощущая незначительную слабость в теле. Подхожу к малышке и опускаюсь перед ней на колени, протягиваю руки, предлагаю свою защиту, если больше у нее ничьей нет.

– Будь добр, включи свои записи. И просмотри их еще раз. Как следует, – роняю через плечо.

– Я и так их несколько раз пересматривал! Она подняла руку и толкнула тебя! Я видел, как ты попыталась перехватить ее запястье, защищаясь!

– Нет! Она покачнулась на ногах и взмахнула рукой, пытаясь удержать равновесие! Я автоматически попыталась ее поймать, но все произошло так быстро, что мы вместе полетели вниз.

С лестницы мы и правда слетели с Ариной вместе, но она каким-то чудом успела ухватиться за перила. А вот я… нет.

Врач сказал, что у девочки кожа на боку слегка содрана, но дочь Миля сегодня же отпустят домой, а мне придется задержаться.

Арина, сжавшись в комочек от недоверчиво-тяжелого взгляда отца, в страхе льнет ко мне, как беспомощный котенок.

– Она не толкала, Миль. Она сама вся перепуганная и бледная. Неужели ты не видишь?

– Папочка, я правда не толкала… – дрожащим шепотом еще раз пытается достучаться до отца Арина.

Миль вздыхает и резко отходит к окну. Он проводит рукой по волосам: нервничает. Ему нужно разобраться, кому он верит: нам с Ариной, твердящим одно и то же. Или своим глазам.

Время замедляет ход. Сердце ребенка стучит как сумасшедшее, в ожидании решения отца, спазмы перехватывают ее горло.

– Ты пока что у меня останешься, к маме не поедешь, – выговаривает отец, наконец-то оборачиваясь. Он выглядит уже менее взбешенным. Почти спокойным. Твердой поступью приближается к нам, забирает у меня Арину и помогает мне встать, строго замечая: – Я видел камеры. Лично. Да, может, не совсем удобный ракурс…

– Миль, ты сейчас неправ.

– Тебе необходимо лежать. Нужны покой и тишина. Пожалуйста, Ир. Ты должна думать не только о себе.

– Ты тоже.

За время наших немногочисленных серьёзных перепалок и столкновений он уже убедился, что меня сложно заставить. Поэтому последняя его фраза больше похожа на просьбу.

– Да, – безропотно соглашается он, сильнее прижимая к себе дочь и опуская ее на ноги. – Мы друг друга услышали? – уточняет он.

Я согласно киваю и, вздыхая, вновь занимаю кровать. В этот момент силы меня покидают, а воинственность испаряется бесследно.

– Домой хочу, – скулю я жалобно. – Когда мне можно будет уехать? Врач не сознается…

– Нельзя еще, Ир. Несколько дней хотя бы, а там сориентируемся. Ладно? – увиливает он от прямого ответа.

– Недели на две, да? – сокрушенно уточняю я. Не хочу здесь торчать целых две недели! А то и три! Ненавижу больницы!

– Я постараюсь забрать тебя пораньше. Когда будет можно, – твердо добавляет он. Ласково проводит ладонью по моим волосам, плечу.

В присутствии Арины мы с Милем обмениваемся короткими фразами. Я прошу его не волноваться и уезжать. Спать хочется. Обещаю сама позвонить ему, когда проснусь. Миль осторожно, медленно поглаживает мой живот и говорит, что будет ждать.

– Пап, можно я на минутку… – неуверенно начинает Арина, – здесь… задержусь?

Миль неодобрительно косится на дочь.

– Может, в другой раз? Ирина устала.

– Ну пожалуйста. Всего на минутку?

– Конечно, можно, Ариш, – немедленно вмешиваюсь я в диалог отца и дочери. – Миль, подожди снаружи. Минуту.

Недолгая борьба взглядов, и я побеждаю. Он целует меня в щеку и выходит из палаты.

– Почему вы папе не сказали, что это я вас толкнула?

Я округляю глаза.

– Ну… потому что это неправда. Он обвинял тебя в том, чего ты не совершала, – озвучиваю очевидную истину.

– Но если бы вы сказали, что это я, он бы больше мне никогда не поверил. И вообще, может, перестал бы меня забирать к себе.

Она, кажется, потрясена. Считает, я хотела от нее избавиться?

– Но я ведь говорила тебе, что не желаю вас разлучать. Наоборот. Папа тебя очень любит, и я бы хотела, чтобы ваши встречи случались как можно чаще.

– Он так кричал на меня, – снова всхлипывает девочка, и глаза ее опять увлажняются. Она утыкается взглядом в пол.

– Не плачь. Все очень испугались. Мне жаль, что так вышло, Арина. Но я не желаю тебе зла. И никогда не воспользуюсь возможностью очернить тебя перед папой. Мне это не нужно.

– Спасибо, что вы … – она проглатывает окончание фразы

– Пожалуйста.

– Вы меня хотели на лестнице поймать…

– Да.

– И не побоялись папу… 152e1bc

– Да.

Она не может ответить на мой взгляд, потому что очень потрясена. И еще боится… действительно боится потерять Миля. Я видела, как Арина вздрогнула и поменялась в лице от его жестоких слов: «Ты меня очень разочаровала, дочь!» Кажется, разочаровать его – это самый худший ее кошмар.

– Извините за то, что я вам дома наговорила!

Сказать очередное «да» я не успеваю. Малышка вся в слезах убегает прочь.

Сквозь сон слышу короткие посторонние звуки, уведомляющие о двух новых сообщениях. Их я прочитала позже. Аж через два часа.

Миль: «Очень за тебя испугался».

И второе. От которого сердце дрогнуло:

Миль: «Люблю тебя».