Глава 13

Ульяна

Если карета вдруг начала превращаться в тыкву, а ты — снова в оборванку, значит, тебе попалась не слишком образованная фея. И вот тут как бы можно было бы подать на эту хитропопую крылатую в суд, но, как известно, у сказочных персонажей свое законодательство, а там — кто его знает? Может быть, еще и должна останешься. В наше время возможно все.

— Я здесь остановлю, нормально? — спросил мужчина лет сорока.

Его я встретила, когда упрямо шла по трассе, направляясь в сторону Парижа. Старенький автомобиль остановился, съезжая к обочине и преграждая тем самым мне путь. Долго меня уговаривать не пришлось. За час пути я основательно подмерзла, да и мужчина выглядел вполне нормальным.

По крайней мере, на маньяка он похож не был, несмотря на то, что ехал в одиночестве в глухую ночь, пока на его заднем сиденье громыхали лопаты. Нет, ну мало ли? Может, у него хобби такое? Клумбы по ночам перекапывать или ямки рыть…

— Да, спасибо. Моя благодарность не знает границ, — протянула я ему конфетку, которую нашла в плюшевом медвежонке.

Игрушку я, кстати, так и держала в руках. Едва открыла тайный кармашек, в глазах тут же застыли слезы. Кроме двух конфеток в медведе были спрятаны изрядно помятые купюры. Бумажки по десять, двадцать и пятьдесят евро. Улыбалась, глядя на них. В глазах щипало, а я испытывалась такие чувства, которые, наверное, никогда бы не смогла охарактеризовать. Маленькая девочка позаботилась обо мне, тогда как именно я должна была стать для нее защитой и опорой. Развита не по годам моя маленькая Адель.

Попрощавшись с водителем, я медленно побрела к станции. Уже через час начнут ходить первые пригородные поезда. За это время я успею выпить кофе и купить билет до аэропорта. Главное — не думать ни о чем и даже не допускать мысли о том, как отреагирует на мое возвращение мама. Она, как и всегда, поймет и простит, а я…

Пойду учиться на повара, как она и хотела, а пока… Поработаю в ларьке рядом с домом. Жаль, конечно, что здесь ничего не получилось, и я только зря потратила время и деньги. Как ни крути, а вывод напрашивается сам собой: таким, как я, даже не стоит пытаться прыгнуть выше своей головы. Наша планка — всю жизнь провести в родном Мухосранске.

— Доброе утро, мне нужен самый дешевый билет до Москвы на ближайший рейс, — улыбнулась я девушке за стеклом, отчаянно пытаясь не зевать. На моем состоянии сказывалась бессонная ночь. Даже кофе не помог, чего уж там. Только бы в зале ожидания не заснуть — воришек везде хватает.

За билет мне пришлось вытрясти почти все, что у меня имелось. За шесть часов до вылета стоимость оказалась запредельной, а потому в кармане моем гордо гремела мелочь, когда я усаживалась на сиденья. Ее точно не хватит на билет на автобус от столицы до Мухосранска, но там что-нибудь придумаю.

Рот вообще не закрывался — так сильно хотелось спать. От скуки меня спасал все тот же медведь. Рассматривала его, вертела в руках и поправляла одежку, то и дело поглядывая на часы. Минуты текли до смешного медленно. Как назло.

— У вас телефон, — кивнула мне девушка на мой рюкзак. Она сидела совсем рядом и читала книжку. Даже не заметила, когда она села. Все-таки заснула.

— Простите, что?

— У вас телефон.

Спохватившись, я достала из рюкзака смартфон, чтобы тут же сбросить вызов и убрать его обратно. Уже имелся один пропущенный от Антуана. Не знала, зачем он звонит, но разговаривать с ним не имела никакого желания. Правда, мужчина не сдавался.

— Абонент не отвечает и никогда больше не ответит. Прекратите мне названивать, — холодно проговорила я, стараясь, чтобы голос мой не звучал громко. Соседка поглядывала на меня с любопытством.

— Ты где? — каждую букву пропитывали злость и лед.

Не собираясь отвечать, я завершила разговор и вдруг поняла, что спокойна как слон. Даже нет, наверное, как удав, который уже объелся до отвала. Собственно, и чувствовала себя точно так же — неповоротливо и лениво. Слезы обиды закончились. На смену им пришла уверенность в том, что я все делаю правильно. Этот договор все равно не привел бы ни к чему хорошему.

Взглянув на часы, тяжело вздохнула. До регистрации еще полтора часа. Сейчас бы, по-хорошему, пожевать чего-нибудь, но есть не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Только поскорее улететь.

— Твою ж избушку! — воскликнула я, взлетая куда-то вверх. С трудом разлепив веки, в недоумении уставилась на Антуана, который нес меня на руках, придерживая мой рюкзак.

Минута текла за минутой, а до меня медленно доходило происходящее. Поднять — подняли, а разбудить забыли.

— Отпустите меня немедленно! — потребовала я, задергавшись в его руках.

Объятия стали жёстче, крепче. Никто и не думал ставить меня на ноги. Люк придерживал дверь в нескольких метрах от нас, а я понимала, что меня сейчас унесут! Вот просто унесут, а самолет улетит без меня!

— Отпустите меня или я закричу! — угроза казалась смешной даже мне, а потому я не удивилась, когда Антуан улыбнулся одним уголком губ, выражая этим жестом все свое недоверие. — Я серьезно закричу!

— Ульяна, прекрати. Нам нужно поговорить.

Если не кривить душой, то мне его было жалко. Совсем немного — вот столечко. Выглядел мужчина каким-то уставшим. Темные тени залегли под его глазами. Рубашка была мятой — явно вчерашняя. Скорее всего, так до сих пор и не переодевался. Почему-то в этом я чувствовала свою вину, но ведь я не виновата, правда?

— Мне не о чем с вами разговаривать! — настаивала я на своем, а на глаза мне попались часы. — У меня регистрация! Сейчас же отпустите!

— Не отпущу. Я хотел…

Чего он там хотел, я уже не услышала. Обида всколыхнулась новой волной. В голове билась одна-единственная мысль: сейчас я опоздаю на самолет!

— Ааааааа!!! Похищают! Меня похищают, помогите! — во все горло заорала я, когда до выхода оставалось всего несколько шагов.

Все взгляды тут же приковались к нашему колоритному трио. Люк, не будь дураком, первый понял, что дело запахло жареным, а потому резво вытолкнул своего начальника в двери и закрыл их с этой стороны, удерживая и руками, и ногами. Патрульные тягали дверь на себя, Люк на себя, а Антуан почти бегом направлялся к машине.

— Помогите! Похищают! — снова закричала я, завидев патруль, бегущий к нам со стороны уличного магазинчика.

— Да помолчи ты хоть минутку! — разозлился мужчина, психуя. Весила-то я никак не три грамма.

— У меня самолет!

— А у меня чувства!

И вот если бы сейчас бежала я, то на этом эпическом моменте обязательно споткнулась бы, радостно встречаясь носом с брусчаткой. Но, видимо, Антуан от меня несильно-то и отличался. Бурно выругавшись — так, что мне тут же захотелось эту фразу записать, — мужчина споткнулся и по инерции полетел вперед.

А вместе с ним и я.

А вместе со мной и рюкзак.

А сверху на нас патруль.

Говорят, что красота требует жертв, но на примере все той же Золушки все женщины от мала до велика уже давно сделали правильные выводы. Жертв требует любовь. Именно из-за нее, так или иначе, мы все страдаем. Именно из-за нее мы готовы страдать еще больше.

* * *

Сидим.

Хотя, точнее, нет, сижу здесь я одна. Сижу, к слову, тише мыши и стараюсь вот вообще не отсвечивать, потому как Антуан зол. Настолько зол, что его недовольное сопение я слышу даже громче, чем стук собственного сердца, но на него не смотрю. Я, между прочим, обижена и вообще пострадавшая сторона, которая осталась без денег, тогда как самолет мой уже улетел.

Сидим.

Точнее, я продолжаю сидеть, а Антуан — стоять, опираясь на толстые прутья камеры, в которой нас закрыли. И смотрит, главное, зло так, будто это я виновата, что мы попали в полицейский участок как дебоширы и нарушители общественного порядка. А ведь я не виновата! Это не я его на руках тащила и намеревалась засунуть в машину самым бессовестным и наглым образом! Собирался похитить? Вот пускай теперь и расплачивается. Кстати, штраф нам там нарисовали немаленький, но меня это не волновало совершенно. Волновало другое: как теперь купить билет на самолет.

Сидим.

Ну, я уже не то чтобы сижу. Скорее полулежу, занимая край жесткой лавочки, а вот Люк лежит целиком и весь. Ну, просто досталось ему от патруля основательно, когда он попытался вступиться за своего начальника. Так нас втроем и привезли, хотя я в данном случае была пострадавшей стороной, но почему-то в итоге пострадавшими оказались блюстители порядка.

— На выход, — грозно скомандовал нам полицейский, и я с готовностью подскочила с места, намыливая свои тапки в сторону… В общем, подальше отсюда и от Антуана в частности.

К слову, выскользнуть первой мне не дали. Поймав меня за руку, бывший начальник сначала пропустил вперед Люка, а уже потом вышел сам, утаскивая меня за собой. И вот вроде бы надо поскандалить, но под взглядом блюстителя порядка делать это расхотелось совершенно. До сих пор, кстати, не понимала, почему во Франции существуют две ветви защиты населения: жандармы и полицейские. Нет, я прекрасно знала, что полиция у них в крупных городах, а жандармы в мелких и в пригороде, но с чего такое разделение? По факту обязанности они выполняли одни и те же. Странные люди.

— Люк, возьми такси и езжай в клинику. На сегодня ты свободен, — холодно произнес мой бывший начальник, даже не глядя на меня, пока я отчаянно пыталась забрать у него свою бедную сжатую конечность.

— А…

— Ее я прибью без твоего участия.

И вот мне стало не по себе. В отчаянии обернувшись на участок, из которого мы вышли, я уже подумывала начать кричать и звать на помощь, но все мои коварные помыслы вдруг обрубили резким:

— Не помогут.

И улыбка такая хищная, что впору самостоятельно браться за лопату и выкапывать себе погребальную ямку. И тут я вспомнила, что я обиделась!

— Я с вами не разговариваю, — заявила я с достоинством и даже гордостью.

— Отлично, — обрадовался бывший начальник, сверкнув темным взглядом. — Я как раз думал, как бы тебя на время заткнуть.

И потащил. Самым невероятным образом я снова оказалась у него на руках, а он… Он снова тащил меня к машине, которая, словно по волшебству, стояла припаркованная совсем рядышком. Я даже придумать не успела, чего бы такого обидного ему сказать, как оказалась на переднем сиденье, пристегнутая ремнем безопасности.

— Если и дальше будешь молчать, я даже ругаться не буду. Сильно, — улыбнулся он, заправляя мне за ухо выбившуюся прядь.

А я молчала! Я молчала, потому что опешила и от улыбки, и от тона, и вообще от всей доброжелательности. И ведь, главное, ведет себя так, будто ничего не произошло! Будто это не он вчера на меня кричал! Будто не он выгнал, не желая больше никогда меня видеть!

— Не сопи.

Назло начала сопеть еще громче и вообще руки на груди сложила, отвернувшись к окну. Мимо проплывали дома, деревья, парки, дороги, машины… В общем, ехали мы уже достаточно долго для того, чтобы я снова услышала:

— Не сопи.

Стоит ли говорить, что мне в этот момент позавидовали бы даже огнедышащие драконы, потому как сопела я громко и профессионально, но таки да — пламени у меня не имелось. А жаль.

А еще жаль, что ехали мы неведомыми мне дорогами. Не то чтобы я знала Францию вдоль и поперек, но направлялись мы явно не к дому этого великого и ужасного. Но я же гордая! А потому молчу.

— Эээ… — вот, собственно, и все, что я смогла выдать, когда автомобиль притормозил перед отъезжающими в сторону железными воротами, за которыми скрывался небольшой по сравнению с замком этого величества дом.

— Ты мне сегодня определенно нравишься, — усмехнулся Антуан, а авто тронулось с места, чтобы уже через минуту остановиться окончательно.

И вот я бы могла сказать что-нибудь едкое, но мне просто было любопытно, что дальше. Ну привез он меня в какую-то глушь, посреди которой за высоким забором стоял всего один дом, а дальше-то что? Я с ним не разговариваю, он — тоже немногословен, так смысл?

— Этот дом принадлежал моей матери. — Вытащив ключи, он вышел из машины, а я назло осталась сидеть на месте. Вот не пойду. Буду вредной и обиженной!

Открыв дверцу с моей стороны, Антуан отстегнул ремень и самым наглым и бессовестным образом взял меня на руки, вытаскивая из моего убежища. А я что? А я возьми да и укуси его за плечо, прикрытое только рубашкой!

Летела я недолго. В принципе, меня всегда тянуло к земле, но чтобы настолько — в первый раз. Я подвывала от боли, лелея то ли свои нижние девяносто, то ли уязвленное самолюбие, пока мой бывший начальник держал меня на руках, сидя прямо на земле. И ведь главное — как матерился! Жаль, по достоинству оценить не успела, потому как возмездие — штука сложная: иногда от тебя прилетает, а иногда к тебе.

— Ну что ты? — гладил он меня по волосам. — Сильно болит?

— Угу, — жалобно кивнула я и чего-то вдруг так жаль себя стало, что и слезы вмиг потекли.

— Эх, ты. Недоразумение мое. — Объятия стали крепче, но одновременно и нежнее.

Прижимаясь к его груди, я ощущала тепло и тот самый аромат, что кружил голову, что вынуждал жадно впитывать в себя каждый вдох. Так хорошо и спокойно, только приключения болят. Синяк, наверное, останется.

Чужая ладонь прокатилась по моей спине, вынуждая выгнуться всем телом и вздрогнуть, явно прочувствовав колкие мурашки, что рассыпались по коже. Эта дрожь не имела ничего общего со страхом. С трудом проглотив слюну, которая вдруг стала вязкой, тягучей, я поймала чужой взгляд — обжигающий, темный, чарующий.

— Замерзла? — его голос почему-то охрип, а я кивнула машинально, даже не услышав, что он спросил. — Пойдем-ка в дом, ангел мой. Не хватало еще, чтобы ты простыла.

И вот после этих слов я даже не сопротивлялась. Чинно, мирно висела у него на руках, осторожно прикасаясь пальчиками к его шее. Думать не хотелось. Вот совсем не хотелось, потому что мигом вспоминалось, что я, вообще-то, обижена.

Абсолютно все двери перед нами открывали. Точнее, открывал. Мужчина, что притворялся тенью, табуреткой, цветком и воздухом одновременно. На нас он подчеркнуто не смотрел. Только Антуану кивнул еще в самом начале, а так — вазочка и вазочка.

За размышлениями о насущных проблемах я совсем не заметила, как наша колоритная пара очутилась в… Ну, я бы назвала это пафосное место купальней, потому как да — мрамор, бассейн, ложе и, собственно… Цветы. Много цветов. Очень много цветов. Везде.

Осторожно спустив меня на грешную землю, Антуан обнял, прижимая спиной к своей груди. И вот что-то мне в этом всем не понравилось. Во-первых, он ведь никому не звонил и никого о нашем приезде не предупреждал, а во-вторых… Слишком довольная моська была у этого татуированного.

— Нравится? — улыбнулся он шире, демонстрируя мне идеальный оскал убийцы.

— Ага, — рассеянно ответила я, стараясь понять то, что пониматься никак не хотело.

— Тогда… Раздевайся!

После такого заявления я сделала шажок в сторону. Потом еще один шажок. И еще один, не переставая в упор смотреть на этого наглеца без совести и чести. А потом…

Как драпанула к ближайшим дверям, понимая, что надо мной хотят самым бесчестным образом надругаться!

Но как драпанула, так и была, собственно, поймана прямо в полете. Ноги все еще болтыхались в воздухе, а меня уже уверенно прижимали к мощному телу, попутно стягивая все, что этому телу не нравилось. Таким образом, уже через несколько минут я стояла совершенно обнаженная и совершенно обескураженная.

— Я не поняла! — возмутилась я, когда голос, наконец, соизволил прорезаться.

— Сейчас объясню. — И с ошалелой улыбкой скинул меня в воду.

Наверное, я бы захлебнулась, если бы не умела плавать, потому как глубина сооружения оказалась внушительной, но что есть, то есть — ноги и руки заработали против воли и во благо здравому смыслу. Выплыв на поверхность, я демонстративно поплевалась, но уже через секунду замерла, забывая даже на плаву держаться.

Он раздевался. Не медленно, нет. Неторопливо. Стягивал с себя одежду и бросал ее прямо на пол, чтобы в итоге взять всю кучу наших вещей одной своей лапищей и выбросить ее за пределы купальни. И вот, наверное, в этот эпический момент, пока он разворачивался к лесу задом, а ко мне передом, мне стоило бы возмутиться по поводу происходящего, но… Как-то все желание разговаривать отпало. Просто там не разговаривать надо было, а жадно смотреть, а еще лучше трогать, но руки я все-таки за спину спрятала. Во избежание, так сказать.

Он шел. Нет, нет, нет, подождите. Он плыл! Словно созданный богом идеал мужчины, он плыл в сторону бассейна, явно наслаждаясь моей реакцией на его тело. Как бы сильно я ни хотела утверждать обратное, Антуан мне не просто нравился. Сердце не замирало бы в такт его шагам, если бы он мне просто нравился. Мир не переставал бы существовать, если бы он мне просто нравился. Дыхание не обрывалось бы, если бы он мне просто нравился.

Хотелось бы сказать, что виной тому похотливое желание, но спирать на него свои чувства я не собиралась. А кстааати! Я же обиделась!

Демонстративно повернувшись к мужчине спиной, я гордо поплыла вперед, но там, позади, гребли значительно быстрее, а потому в ближайшем углу меня зажали без малейших усилий. И вот надо бы прикрыть руками хоть что-нибудь, потому как приличия и все дела, но руки у меня были заняты тем, что держались за бортики бассейна.

— Нам нужно поговорить. — Дыхание опалило щеки, которые вмиг порозовели. Я это пылающими ушами чувствовала! — И пока ты не начала возражать, я напомню, что сейчас тебе лучше молчать.

Да что вы! Я тут вообще рыбка — мимо проплываю!

Юркнуть в сторону мне не дали. Вернув мою тушку обратно в угол, мужчина угрожающе навис надо мной, демонстрируя мне все свое величие. Ну, ширину плеч там, длину… рост, в общем, свой.

— Ульяна, — и вот вроде бы шепот, но чего страшно-то так, а?

Сделав знак, что я вообще-то держу рот на замке, демонстративно взглянула на Антуана, показывая тем самым, что внимательно его слушаю. И тут… началось.

Меня отчитывали. Меня отчитывали как ребенка! Как сопливую девчонку, в конце-то концов! Чертовы папки… Да они мне сниться теперь в кошмарах всю жизнь будут! И ведь объяснила ему, что я торопилась, а сейф не закрывался, а дома все свои… В общем, в следующие двадцать минут мне популярно объяснили, что я дура, и нашли для меня пять! Пять решений данного вопроса, которые были бы правильными в таких обстоятельствах!

И вот только я выдохнула, с осторожностью наблюдая за тем, как злость Антуана постепенно сходит на нет, он выдохнул судорожное:

— Прости.

И только по его взгляду я поняла, что извиняются сейчас передо мной не за то, что кричали, не за то, что выгнали с позором, и не за то, что совсем рядом со мной разбилась бутылка. Это прощение было куда интереснее, потому что…

— Это была очередная проверка? — тихо зверея, четко произнесла я, разделяя каждое слово.

— Ты должна понимать… — начал он примирительно.

— Понимать? Я должна понимать? — в моем хомячке проснулся дракон, а потому я медленно наступала на свою жертву, которую собиралась самым бесчестным образом утопить. — Да я поседела от вашего крика! Да я перепугалась до трясучки! Да я вас ненавижу!

— Конфетку? — вдруг спросил мужчина.

— Что?

Меня скрутили. Меня самым бессовестным способом сбили с пути праведного гнева и скрутили, сжимая до боли, а в следующее мгновение прозвучало усталое:

— Это не было проверкой. Я хотел, чтобы ты ушла, — холодно произнес он, усаживаясь на ступени вместе со мной на руках. Сжимать, кстати, не перестал. Видимо, по взгляду понимал, что я собираюсь убивать.

— Так отпустите и я уйду! Скатертью дорожка, платочком махать не нужно!

— Нет.

Всего одно слово, но внутри что-то переворачивается. Наверное, все дело в том, что сижу я полностью обнаженная. Он ведь даже трусов, простите, меня лишил, а в ногу мою упиралось это самое то!

— Вам до сих пор страшно. Чувства? — спросила я, старательно выдавливая ядовитую улыбку.

Он поджал губы. Вот просто взял и поджал губы, притягивая к ним мой взгляд.

— А ведь я все еще зол.

— Это я должна злиться! — опешила я, вновь забившись в его руках. Бесполезное, между прочим, дело.

— Ты сбежала из дома ночью! Одна! Без денег!

— Вы меня выгнали!

— Я о тебе заботился, дура!

— Сам идиот!

Наверное, это было мое наказание, но его жестокие губы постепенно меняли стратегию, целуя нежно, мягко, бережно. Дыхание его стало тяжелым, порывистым рваным. К черту закрыв веки, я откликалась на каждое его касание, жадно отвечала на поцелуи, совсем позабыв о том, что мы, собственно сидим наполовину в воде. Какой там! Сейчас бы нас даже не остановила ядерная война!

Поцелуи. Они могут быть разными. Чувственными, игривыми, короткими, порывистыми, страстными. Их так много, этих поцелуев, что запомнить каждый невозможно, но ты запоминаешь. Запоминаешь тот самый первый и единственный, что окрашен настоящей любовью. Его так легко отличить от других, потому что в нем скрывается вся нежность, все страхи, вся боль, вся благодарность, весь водоворот эмоций.

Его так легко отличить от других, но те сотни, что будут впереди, — в них ты обязательно узнаешь именно этот поцелуй. Это так странно — ощущать то, чего фактически нет. У любви нет формы, нет содержания, нет ничего, чтобы мы могли увидеть ее, потрогать, убедиться в том, что это любовь. Но сердце говорит. Оно может обмануть сотни раз до этого момента. Ему ведь тоже была неведома любовь, а потому каждая влюбленность бережно сохранялась в нем, но, когда приходит любовь… Все остальное меркнет.

Ее нельзя ни с чем сравнить. Ее нельзя подарить, нельзя забрать. Ее можно только ощутить, понять и принять. От настоящей любви невозможно избавиться и через годы. Она навсегда остается с тобой и с тем, кому предназначена. Но… Иногда достаточно лишь взгляда, чтобы она накрепко поселилась в твоей душе. Всего лишь взгляда, чтобы пропасть.

Поцелуи… Сколько их было сегодня? Сотни? Тысячи? Губы горели, откровенно болели, но Антуан был неумолим. Будто дорвался до самого желанного, будто боялся, что я исчезну, рассыплюсь пеплом в его руках. (3303c)

Это не было сексом. Чем-то большим, другим. Он входил в меня медленно, будто сам был водой — волной, что ведет свой неспешный путь. Он смотрел на меня, гладил по волосам, очерчивал скулы костяшками пальцев. Он наслаждался. Ловил губами мои тихие стоны, мои рваные выдохи, чтобы разделить со мной воздух, чтобы вновь вдохнуть его в мои легкие.

Словно кошка, я терлась о его ладонь щекой, выгибалась ему навстречу, отчаянно проваливаясь в вязкое марево. Мир застыл. Его просто не было вокруг нас, как если бы он и не существовал вовсе. Пальцы пробегались по его плечам, спине. Мне нравилось его гладить, нравилось ощущать твердые мышцы, его силу, его мощь. И колкие иголочки щетины нравились. И темные глаза, что уносили куда-то в галактику.

Определенно, это был самый странный день в моей жизни. Самый странный, но самый памятный.