Глава 34 Где обстоятельства складываются не самым лучшим образом
У женщин есть характер. Просто каждый день другой.
Оленька шла.
И шла.
И… шла. В какой-то момент она явственно осознала, что заблудилась.
— Вот ведь, — сказала она обреченно и на корне пристроилась, пытаясь сообразить, что делать дальше. Нет, смешно, чтобы ведьме и в лесу заблудится.
Не бывает такого.
Или…
Оленька взяла телефон. Геометку на лагерь она сразу поставила, исключительно в силу привычки, и теперь… теперь можно посмотреть на неё да порадоваться собственной предусмотрительности. Связи не было.
Оленька встала.
Подняла руку.
Связь не появилась.
Вздохнув, она окинула взглядом ближайшие деревья на предмет того, удобно ли будет на них взбираться. Вдруг вспомнилось, что тогда, в детстве, она очень любила лежать на толстой ветке яблони. Дерево было старым и разлапистым, а еще на диво удобным.
И росло-то у дома.
И ствол у него-то был раздвоенным, пригодным для карабкания, не то, что тут.
— Допустим, — сказала Оленька вслух, сунув мобильник в карман. — Допустим, связи нет, потому что вышка тут одна и далеко, а еще полог леса. Тогда… забравшись на дерево, я могу… могу что? Построить маршрут?
Она отмахнулась от комара.
— И дальше что?
Наверное, разговаривать самой с собой было несколько ненормально, но рядом не было никого, кто бы мог Оленьку подслушать.
— Забираться через каждые сотню метров? Или надеяться, что полог станет не таким густым? Или вообще по памяти. По памяти я уже шла.
Она погладила кору ближайшего дерева.
Сосна была огромной и уходила куда-то ввысь. Нижние ветви её давно иссохли и обломались под самый ствол. Верхние были зелены, но начинались где-то там, наверху.
Нет, сосна не вариант.
— Тогда… тогда можно позвонить кому-нибудь. Только не маме. Вот она посмеется, да… в лесу заблудилась, — Оленька вздохнула. Себя было жаль, но жалость — не то, что нужно. — Нет уж… лучше Николаеву. Или Важену. Он козел, но оборотень… в том смысле, что сволочь, но не в козла, в ирбиса оборачивается. А они леса знают. По следу найдет.
Она кивнула, признав, что план вполне себе годный.
Осталась сущая безделица — отыскать дерево, которое сгодилось бы для его реализации. И Оленька принялась обходить их одно за другим, всякий раз с сожалением признавая, что не сдюжит.
Но вдруг проснулось прежнее упрямство.
…а ведь её учили быть послушной девочкой, она и старалась. Очень старалась. И не виновата ведь, что способностей не хватало.
— Подойдешь, — Оленька с нежностью погладила яблоню-дичку, которая едва ли не терялась средь огромных сосен. И была чужой, как… как сама Оленька в семье Верещагиных.
Может, фамилию сменить?
Нет, такого оскорбления матушка точно не простит.
— Потом… подумаю, — Оленька вытерла вспотевшие ладони и, подпрыгнув, вцепилась в ветку. Попыталась закинуть ногу, но не получилось. Более того, от резкого движения руки соскользнули, и Оленька плюхнулась на землю.
Благо, падать на мхи было мягко.
— Да уж, — она перевернулась на спину. — В детстве это было как-то… проще, что ли?
Она поднялась.
И на руки поплевала. Правда, Оленька понятия не имела, зачем это надо, но в кино показывали. Авось, поможет. Впрочем, вторая попытка провалилась, а вот третья — и откуда в ней это? — удалась. На ветку Оленька забралась, пыхтя и ворча, что приличных девиц из приличных семей учат вовсе не тому, что в жизни надо.
На ветке она растянулась, вцепившись в неё руками и ногами.
И дальше что? На следующую? Но… оттуда падать будет выше. И как знать, не сломает ли чего-нибудь Оленька при падении.
Тут и в животе заурчало, напоминая, что ужин давным-давно прошел.
…её ведь будут искать, верно?
Не так много людей у Николаева, чтобы не заметить Оленькиного отсутствия. И… и надо лишь подождать.
Но сотовый она достала.
Просто, чтобы убедиться, что связь так и не появилась. И… и лучше, если искать начнут пораньше. Раньше начнут, раньше найдут.
Именно.
Связи все еще не было.
Оленька задрала голову, вглядываясь в небо. А ведь лес сосновый… что там говорили? Сосна — растение светолюбивое… да, именно. И потому сосновый лес — разреженный. Тут, конечно, между сосен и березы встречаются, и даже ольху Оленька видела, там, на опушке, но их не так и много, чтобы создать сомкнутый полог.
— И это значит… это значит, что связи нет не из-за слабого сигнала, — она заставила себя отлипнуть от ветки.
Оленька села, упираясь спиной в ствол и раздумывая, стоит ли подниматься выше. С одной стороны, если причина в аномалии, то… то может статься, что подъем позволит Оленьке выйти из зоны действия этой самой аномалии. С другой, аномалия должна была бы глушить сигнал там, у древней усадьбы, но там как раз связь нормальною была.
С третьей… не сидеть же ей на ветке до скончания времен! В самом-то деле…
— Если осторожно… — она оперлась руками на ветку, которая оставалась неподвижной, да и толстою была, а стало быть, есть шансы, что вес Оленькин она выдержит. — Потихонечку… полегонечку…
На спину что-то шмякнулось и, кажется, пробежало по волосам.
— Тихо, — Оленька заставила себя унять крик, готовый вырваться из горла. И дышать ровно.
Не дергаться.
Потом поорет, когда спустится. А упало… что тут может упасть? Жук? Паук? Она взрослая девица, стыдно такой пауков бояться.
Правда, появилось премерзкое ощущение, что кто-то бегает по спине, но Оленька заставила себя о пауках не думать. Насколько это получится.
Она поднялась. Застыла, пытаясь привыкнуть к тому, что под ногами не земля, а ветка.
…тренер по гимнастике заставлял по бревну ходить. Бревно было тонким, Оленька — неуклюжей, и тренер постоянно ругался. А еще палкой бил, когда она горбиться начинала. Но мама считала, что гимнастика развивает грациозность, и надо тренера слушать. Пригодится в жизни.
— Вот, — выдохнула Оленька, силясь справиться с сердцем, которое разошлось не на шутку. — И пригодилось…
Она подняла руки.
Замерла.
Носочек вперед. Ноги… контролировать. И спину тоже. А руками нащупать следующую ветку. И помнить, что падать будет немного выше.
…с бревна она тоже падала, особенно когда училась на руки становиться.
Вышло.
Ветка была поуже.
И потоньше.
И прогнулась под Оленькиным весом. Но ничего, удержала. Правда, связи все одно не было. Зато нашлось птичье гнездо с остатками скорлупы.
— И дальше как? — спросила Оленька саму себя, а потом, в приступе несвойственной ей лихости, забралась еще выше.
И еще.
И… связи все одно не было. А вот земля показалось невообразимо далекою. И вспомнилось, что спускаться всегда тяжелее, чем подниматься.
— В пору на помощь звать, — сказала Оленька, раздумывая, в какой именно момент она свалится. А сомнений в том почти и не было. И, воплощая в жизнь новый план, закричала: — Ау!
Ответом стал встревоженный треск сороки.
Ну и как быть?
— Ау! — заорала Оленька чуть громче. — Есть тут кто? Живой?
Сорока трещала совсем близко. И… и вдруг стало не по себе, словно… словно тьмой из могилы повеяло. Так говорила Оленькина нянюшка, которая у деда жила, ибо матушка полагала, что девицам пяти лет няньки уже без надобности.
Нянюшке дед тоже содержание положил.
И прочим слугам.
Матушка, помнится, ворчала, что совсем он из ума выжил, на пустое деньги тратить. Есть ведь социальные страховки, и пенсии накопительные для тех, кто постарше. И вообще императорские программы соцобеспечения, а он вот взял и положил.
Надо будет написать нянюшке.
Или позвонить?
Сорочий стрекот стал еще ближе. И вот бело-черная птица уселась на ближнюю ветку, уставилась на Оленьку круглыми глазами.
— Я тут просто сижу, — сказала Оленька, на всякий случай на ветке растягиваясь. Она вцепилась в неё руками и ногами, потому что… стало страшно.
И вправду из могилы.
…а на похороны деда матушка Оленьку взяла, поскольку это было бы признаком неуважения и разлада в семье. Разлад-то давно был, но посторонним о том знать не следовало.
И Оленьку взяли.
Только к гробу не пустили. К чему? И к могиле тоже… и потом она тайком сбежала, на следующий день, ибо тогда еще умела бунтовать, хотя бы вот так.
А маменька за побег долго выговаривала. И потом еще поминала часто, мол, вот оно, наглядное подтверждение Оленькиной испорченной натуры, в которую знания не лезут, одно лишь непослушание.
Сорока отозвалась протяжной трелью.
А из лесу вышел человек.
Оленька хотела было крикнуть, но… сорока посмотрела на неё. И Оленька сильнее прижалась к ветке. И ноги подняла, подумав, что если человек посмотрит наверх, то всенепременно увидит висящие ноги. А это… человек огляделся.
И вытащил телефон.
Поморщился.
Сплюнул.
— Эй, ты тут? — голос его был громким и резким, и сорока вновь забеспокоилась. А Оленька… разум подсказывал, что сейчас самое время позвать на помощь. Этот человек явно из местных, и стало быть, может вывести Оленьку к людям.
Но почему…
Сорока подобралась ближе.
— Молчу я, молчу… — шепотом произнесла Оленька и тут же застыла, ибо человек обернулся. Впрочем, оказалось, что оборачивался он вовсе не на Оленькин голос: из лесу вышел второй.
Тот был невысок, полноват, лысоват, а еще выглядел настолько прилично, что в душе сразу возникли подозрения. И они окрепли, когда человечек споткнулся и выразился… в общем, приличные люди так не разговаривают.
— Ну, чего?
— Все сделано, — сказал первый, закуривая сигарету. Сразу запахло дымом, и Оленька почесала нос. — Погоди… к ночи повеселеет.
Тот, лысоватый, кивнул. И рукой замахал.
— На меня не дыши, — велел он, и Оленька мысленно согласилась: дурные привычки одних людей не должны мешать другим. Тот, первый, с сигареткой, отвернулся, только хмыкнул этак, пренасмешливо. А потом пепел стряхнул в бумажный кулек и сказал:
— Только этого мало будет.
— Думаешь?
— Народишко тут упертый, да и… сам понимаешь, привыкли, что все-то их прикрывают…
Сплюнул под ноги.
— Ничего, если понадобится, то повторим.
— А это вряд ли, думаю, после сегодняшнего дома стеречь станут.
Оленька прижалась к дереву, умоляя закрыть. Что-то ей подсказывало, что эти двое свидетелю беседы не обрадуются.
— Ничего, приедет инспекция, там и посмотрим…
— Посмотрим, — тот, что с сигаретой, шею потер. — Только… жена, как жива была, так говорила, что тут все непросто… оборотни…
— Да небольшое там поселение, — отмахнулся толстый. — И в стороне стоит. Так что их мы и не заденем. Наоборот, появится поселок, будет и работа приличная, инфраструктура…
— Ты мне-то эту лабуду не загоняй.
— Я…
— Они здесь все друг с другом повязаны. А верховодят двое… две бабы. Одна ведьма местечковая, которая с вожаком оборотней спуталась, а другая вроде как жрица, но это не точно.
— Чья жрица?
— Моры.
И над поляной повисла тишина. А Оленька закрыла глаза. Тогда, в детстве, она ведь умела говорить с яблоней, чтобы держала, и от солнца защищала, и вовсе… и это ненаучно, сила должна исходить от разума.
Нет, с разумом у неё как-то не сложилось.
А сила…
…слабосилок, как только уродилась? Может, потому что недоношенная? — матушкин раздраженный голос на мгновенье заглушил другие. — Тем более те кисты… все-таки следовало настоять на более глубоком воздействии, а не ждать, пока сами рассосутся.
Оленька и не помнила, когда и при каких обстоятельствах подслушала этот разговор. А вот… вот был он, без сомнений, был…
— Ты… уверен?
— Жена… в общем, они тут еще когда поселились, государевой волей… потом уже заповедник сделали.
— Заповедник мы не тронем. А со жрицей надо будет договориться.
— Вряд ли выйдет. Уж больно зловредная баба. И себе на уме…
— А попробуй. Если не получится, то и жрицы не вечны, — это было произнесено свистящим шепотом.
— И не боишься?
— А ты?
Тот, что с сигаретой, затушил её, после убрал в карман. Как и кулек с пеплом. Следов, стало быть, оставлять не желает.
— Я… я давно за ними приглядываю. Местные их опасаются. Но это… Васильев, стереотипы. Давно уж боги к людям не сходили. Потому, думаю, что от той силы и не осталось ничего.
— Вот и я о том же… мы жалобу подадим, попросим пересмотра старых договоров, но это когда еще будет…
— Дочка её из города вернулась. Да с хахалем, который вроде как при деньгах, но думаю, что врут. Человек при деньгах не станет у старухи столоваться. Хотя машинка знатная, но, думаю, взял в кредит, чтоб бабам пыль в глаза пускать. Если матери не станет, девку можно будет поприжать. Надавить.
Сорока затрещала, и человек дернулся.
Взгляд его скользнул за птицей, которая перелетела на другое дерево. И Оленька сглотнула. Спасибо… и птице. И лесу. И…
— Да не дергайся, тихо тут…
— Не скажи… Игорек вечно в лесу торчит, как бы… — ноздри человека раздулись, и Оленька испугалась, что сейчас он почует её запах. И человек чихнул, но…
Не почуял.
Только лес загудел и, отзываясь на Оленькину мольбу, резко, сильно запахло живицей.
— В общем, так… с мальчишкой я разберусь. Тимоха все сделает верно, а ты уж тоже смотри, не оплошай… чтобы было кому встретить.
— Встретят.
— И помни, искать их будут хорошо.
— Не найдут, — сказал тот, лысоватый, вытирая испарину.
А Оленька ему как-то сразу вот и поверила.
Сердце заколотилось быстро-быстро. Она… она вдруг ясно осознала, что, если эти двое, которые внизу, поймут про неё, про Оленьку, про то, что слышала она и видела, ей… не поможет ни имя родовое, ни вереница предков.
Её…
Её ведь тоже не найдут.
И, закрыв глаза, она взмолилась, богам ли, лесу, главное, что загудели, зашумели ветви, потянуло то ли холодом вековым, то ли жаром скрытым. И эти двое смолкли, правда, ненадолго. Вот, один головой тряхнул, будто от наваждения избавляясь.
— Наш человек говорит, что есть основания территорию урезать, да и Потемкины помогут, так что… не оплошай.
— За себя говори. Главное, — тот, что с сигаретой, пальцами потер. — И помни, если что… молчать не стану.
Ответом ему была кривая усмешка.
А лес… лес ответил Оленьке. Никогда-то прежде не отвечал, а тут вдруг взял и… разве возможно такое?