Глава 40 О том, что прошлое порой совсем уж отпускать не желает
…конечно, дорогой, у тебя должно быть свое мнение. И сейчас я тебе его расскажу.
Оленька не собиралась идти по следу. Просто… просто сорока виновата! В конце концов, она Оленьку за собой позвала, а Оленька… Оленьке просто хотелось выбраться.
И она шла.
Шла.
А потом устала и присела. И всего-то на минутку глаза прикрыла, от усталости и печали, а когда же открыла, то с ужасом обнаружила, что понятия не имеет, где находится. Вокруг царила темнота. Та самая густая лесная темнота, полная шорохов и не понятных, но явно опасных звуков, которой человек городской боится.
Оленька вот боялась.
И от ужаса икнула. Потом еще раз.
— Ты… — сказала она, правда, не уверенная, что сорока никуда не подевалась. — Это ты виновата! Могла бы разбудить…
Что-то рядом вздохнуло, совсем по-человечески.
И от вздоха этого Оленька подпрыгнула. Крутанулась.
— Я… я между прочим, ведьма!
Ухнул филин.
Или сова?
Или вовсе какая-нибудь страшная тварь, про которую она, Оленька, читала, но потом забыла, поскольку в городах страшные лесные твари не водятся.
— Успокойся, — сказала она себе, прижавшись к стволу. — Ты же ведьма в конце-то концов!
Голос дрожал и был противно-писклявым. И колени тряслись, а в животе образовалась неприятная тянущаяся пустота.
Она ведьма!
Ведьма!
И… и надо сосредоточиться. Вспомнить. Тот же наговор на «глаз кошачий» или… «совиный»? Тот, который в темноте позволяет видеть. Она же проходила! И экзамен сдавала. По наговорам даже сама, потому что было в наговорах что-то такое, приятно-напевное, и на душу они ложились.
И…
Оленька ущипнула себя за руку, потом же щипок пожалела.
— …как да в море-окияне, на острове Буяне… — слова сами всплывали в памяти, вились строка за строкой. — Филин сидит медноклювый…
Тьма рассеивалась потихоньку. Вовсе она не непроглядная. Скорее уж будто кто на лес вуаль набросил. И легла она по-над вершинами сосен, укрыв их от лунного света.
Оленька моргнула.
И смахнула нечаянную слезу. Это… это так. Пустяк. Главное… зверей нет, ни ведомых, ни неведомых. Так, деревья, кусты да травы… вон, светится белым серебром ночная ветреница.
Редкий цветок.
Оленька опустилась на колени. Одно дело в учебнике видеть, а совсем другое — вот так любоваться полупрозрачными хрупкими лепестками.
От чего они?
То ли от суставов больных помогают, то ли глаз отводят. Что у нее за голова-то такая, в которой ни одно знание не удерживается? Впрочем, стоило руку протянуть, и лепестки в неё сами легли.
— Спасибо, — сказала Оленька.
Она протянула ладошку другому цветку, и третьему, и… кажется, сама того не заметив, пошла по дорожке, созданной серебристым покровом лепестков.
И когда их набрались полные горсти, Оленька вспомнила.
Конечно!
— Лети-лети, лепесток, через запад на восток… — еще один заговор, уже выходящий за рамки программы, но прочитанный исключительно из любопытства, всплыл в памяти. Оленька поднесла руку к губам и дунула. — Найди…
…кого?
Матушку?
Вот уж точно не долетит, а если и вдруг… матушка не признает нетрадиционных методов магического искусства, полагая, что сила исключительно в науке. Нет, ей бесполезно.
Николаеву?
Или… ведь можно пожелать, и лепесток выведет её, Оленьку, из лесу. И почему она медлит?
— Найди того мальчика, о котором они говорили, — произнесла Оленька шепотом. А потом добавила. — Пожалуйста…
…она вовсе не воительница, и вообще трусиха.
Где-то в глубине леса ухнула сова, наверное, потешаясь над Оленькой. Но лепестки закрутились, завертелись и полетели куда-то влево. А Оленька… она не воительница.
Ведьма.
На редкость бездарная и к высоким материям не способная. Пускай себе. Зато вот… зато она успеет вовремя. Ведь если иначе, то точно не успела бы.
Пока бы выбралась.
Пока отыскала кого-то, кто бы поверил, пока… нет, так оно вернее.
Я очнулась возле бочага.
Я просто открыла глаза и увидала черную-черную воду, которая не отражала лунный свет, как и вообще ничего. Я смотрела в эту черноту и думала, что если заглянуть в неё, то увижу, что было дальше.
Я бы и заглянула.
— Не шевелись, — сказали шепотом.
Тогда-то я и поняла, что меня держат. Мягко. Осторожно. Крепко. Захочешь — не вырвешься.
— Теперь отступаем. Осторожно. Берега тут скользкие.
И Николаев потянул меня за собой. А я… я потянулась. Правда, не сводя взгляда с непроглядной этой черноты, которая защищала… что?
Мое?
Мое. Определенно, что бы там ни было, оно принадлежало мне.
— Дыши глубже. И спокойнее. Можешь считать про себя. Лучше, если по нисходящей и от тысячи.
— Почему? — говорить было тяжело.
Но стоило произнести слово, и полегчало. Боги… мое? Нет уж, я не хочу, чтобы оно моим было.
— Потому что так больше внимания требуется. А чем сильнее разум занят какой-то задачей, тем сложнее его зацепить. Давай, аккуратно.
Я аккуратно.
Мы медленно пятились от бочага, который… который позволил мне отступить. Сейчас. Но он всенепременно позовет вновь, и я приду.
— Мне страшно, — сказала я, потому что считать никак не получалось, я сбилась на первой же сотне. — Как я вообще здесь оказалась?
Я ведь дома была!
— Понятия не имею, — честно ответил Николаев и рук не разжал.
Так мы и пятились, шаг за шагом, шаг за… пока не допятились настолько, что проклятый бочаг вообще исчез в зарослях чего-то там. Правда, ощущение моей с ним связи никуда-то не подевалось, но с ощущением уже можно жить.
— Я тоже… понятия не имею.
— Верю.
— Я дома была.
Некромант перестал пятиться, но рук все одно не разжал.
— У нас там пожар случился. Скорее всего, подожгли… дома подожгли. Два, — я подняла руку и пальцами показала, что домов и вправду было два. — Сгорели мигом, хотя феникс потушил… если бы не потушил, занялись бы и прочие.
— У вас и феникс тут есть?
— Тут чего только нет, — я нервно хохотнула. — А потом еще Ксюхе стало плохо. Она водяной крови, и стало быть, что-то с родниками. Игорек пошел смотреть, а мы водой отливали. Линка вообще сгинула куда-то. Такой бардак…
Я вывернулась, обернулась, глядя на человека, который не позволил мне шагнуть в темноту. А я бы шагнула. Всенепременно.
— Я… кое-что видела.
Стоять и обниматься… то есть, когда тебя обнимают, исключительно ради твоей безопасности, конечно, приятно, но немного неудобно. Потому что хочется обнять в ответ, но как-то неудобно. Там, дома, едва ли не катастрофа, а я обниматься с посторонним некромантом.
И совсем другое дело, когда не просто обниматься, но по серьезному вопросу.
Видения — это же серьезно?
Особенно такие, после которых напрочь голову отключает. И надо бы тетку спросить. И еще Линкину матушку, потому как чуется, что неспроста все, и если память крови сама очнулась, то… то в голове вот путается все. Много слишком.
Я ведь не хочу древних тайн и проклятых артефактов, драгоценностей, которые то ли богиня приняла, то ли нет. Я просто жить хочу.
Стоять вот ночью.
Обниматься.
Быть может, поцеловать или быть поцелованной. Найти работу. Васятку в школу отправить, а потом, глядишь, и в университет. Он сильный, сильнее меня, и справится. А мы с теткой останемся в Лопушках, заживем тихо, обыкновенно. И быть может, она все-таки примет от дядьки Свята не только подарки, но и сердце, поверит…
— Что не так? — тихо спросил некромант.
— Все не так, — призналась я. И, наверное, в другое время я бы ничего-то не рассказала. О подобном не говорят посторонним людям, даже если они по неведомой причине ощущаются близкими да родными. — Все… совершенно не так!
Но в душе сумятица.
А еще я слышу, как там, под водяной гладью, стучит, грохочет просто-напросто алое сердце на булавке. Нельзя накалывать сердца, даже каменные, на булавки.
Нехорошо это.
И сердце это ждет меня, а я боюсь! Вот я взяла и… рассказала.
Про видения.
Драгоценности.
Про… многое.
А он стоял и слушал. Не сводил с меня взгляда, ловил каждое слово, а главное, не размыкал рук. И хотя бы ненадолго, но можно было представить, что руки эти — навсегда. И защитят, укроют.
Спасут.
— Вот значит, как… — тихо сказал некромант.
— Как? — уточнила я. — Это… это ведь оно? «Сердце Моры»?
Спросила и замерла в ужасе, предвкушая ответ.
— Нет, — он покачал головой и кольцо рук разомкнулось. — Идем. Сможешь опознать драгоценности, если покажу?
Я кивнула, уже чувствуя, что вляпалась в дела куда более серьезные, чем мне представлялось.
— Хорошо… отлично. И… послушай, Маруся… мне придется сделать пару звонков. Ты ведь посидишь? У меня в палатке посидишь? — уточнил Николаев и тут же поспешил заверить. — Я буду рядом, но тебе не стоит оставаться одной. Если артефакт разбудили…
— Разбудили?
— Он явно активен, и поэтому ты слышишь зов. А если учесть, что до того он пару сотен лет лежал себе спокойно, то напрашивается вывод, что произошло что-то, что это спокойствие нарушило.
— И… что?
Николаев определенно не хотел говорить. Нахмурился вот. И на лбу пролегла длинная такая морщина. Однако все-таки решился.
Сказал.
— Артефакт темный. И пробуждающая сила тоже должна быть темной. Понадобилась бы кровь. А еще чья-то жизнь.
Вот… и надо оно мне было, знать?
— И это отнюдь не алтарь! Алтарь у вас тоже здесь давно существует. Подозреваю, что его сила и укрыла артефакт от поиска…
— А…
— Искали всенепременно. Должны были бы… хотя опять же, мне нужно кое-что уточнить. Ты посиди, ладно?
Я кивнула.
Посижу. Что мне еще остается делать-то? Разве что не думать о темной-темной воде и красном-красном сердце.
— Тогда… нет, — он хлопнул себя ладонью по лбу. — Сперва драгоценности… давай…
Николаев потянул меня к палатке, а потом почти силком в эту палатку впихнул, чтобы следом самому заползти. Замок, правда, не стал опускать, то ли опасаясь оставаться со мной совсем уж наедине, то ли оберегая нервы мои.
— Извини, тут немного… беспорядок, — он поднял мятую рубашку и смутился. — Садись… куда-нибудь. Места немного, но она теплая. И комаров отпугивает.
— А… — я вдруг поняла, что именно меня смутило. — Где все?
— Кто?
— Ну… Верещагина…
…вот уж не соскучилась.
— И Важен. И…
— Важен говорил, что отправится в поселок, вроде как к старейшинам ваших оборотней. Может, задержался.
— Может, — я старалась не слишком глазеть по сторонам. — Но… дядька Свят еще не вернулся. Игорек пытался звонить, но не вышло. Это его сын и мой… брат почти. Старший.
А то ведь может неудобно получится. Еще подумает чего-нибудь не того, тем более в деревне про нас давненько слухи ходят. С другой стороны, какое мне, казалось бы, дело до того, что о нас подумают?
— Синюхин вроде вешки ставил по своей работе, сказал, будет данные сличать. А Ольга Ивановна, полагаю, с ним.
— Вряд ли.
— В смысле?
Я осторожно присела на махонький стульчик. В палатке было… да как в палатке. Вон рюкзак в одном углу, вон спальный мешок скатан. Книги лежат стопкой. Ноут на зарядке. Одинокая лампочка, пристегнутая к крышке, покачивается, тревожа тени.
Провода уходят куда-то вверх, соединяясь с портативным генератором снаружи.
— В смысле он не её полета птица. Слишком мелок. Хотя и не отказался бы, даже не от брака… — я щелкнула пальцами и отмахнулась от неприятных мыслей, а то ведь выходит, что сплетничаю. Но тут же вспомнились Линкины наставления. — Она ведь ваша невеста.
— Кто? — удивился некромант и, как показалось, вполне искренне.
— Ольга Верещагина.
— Впервые слышу, — он пожал плечами, вздохнул и высказался. — Может, мой дед и не отказался бы, но меня спросить забыли.
— А если спросят?
— Скажу, что сам себе невесту выберу.
…из подходящих девушек. И… и почему меня это волнует?
— Но давай-ка к драгоценностям вернемся, — некромант тоже поспешил отойти от неприятной темы. И присел рядом, на пол, правда, пол в палатке был особый, утепленный и со специзоляцией, а потому сидеть на нем, думаю, было вполне удобно. — Гарнитур, который ты описала…
Он уткнулся носом в телефон.
А я… я не спешила.
Смотрела. Нет, не на телефон. На некроманта. Он вовсе даже не нескладный. Очень складный. И черты лица правильные. Правда, резковатые немного, но разве это плохо? Худой, даже тощий, но вновь же не сказать, чтобы худоба эта была болезненной.
Светлые волосы.
Светлые брови. И кому-то он может показаться бесцветным, но сейчас на загорелой коже эти, выцветшие почти добела волосы, казались невероятно яркими.
И мне нравится наблюдать за ним. Исподволь. Я понимаю, что… пусть не Верещагина, но ему сыщется другая невеста, тоже хорошей крови. И рода хорошего. Талантливая. Годная, чтобы представить высокому обществу.
А я…
Я просто ведьма из Лопушков, еще и с темным прошлым, как оказалось.
— Вот… похоже? — он развернул экран.
Я покачала головой.
— И близко нет, там камни другие… такие… есть на чем?
Мне подали блокнот и карандаш. И почему я сразу гарнитур не нарисовала?
— Понятно… — очень тихо произнес некромант.
— Что?
Он отвернулся, а спустя минуту — я и расстроиться не успела, сильно, во всяком случае, — протянул мне телефон.
Это не было фотографией.
Точнее, было, но фотографией портрета некой весьма важного вида особы. Мне показались знакомыми, что пухлое это лицо с едва наметившейся линией второго подбородка, что поза, что… с другой стороны, парадные портреты весьма похожи друг на друга.
— На украшения смотри. Они?
Я, наконец, сообразила, чего от меня ждут.
И кивнула.
— Они.
В отличие от женщины, которая казалась донельзя искусственной, камни у неизвестного живописца получились очень даже натуральными.
— И это…
— Рубиновый гарнитур императрицы Екатерины II, — сказал некромант тем тоном, от которого у меня по спине мурашки побежали.
Вот… одно дело знать, что у тебя в сараюшке лежат камни драгоценные, и совсем другое — что это не просто так камни, а рубиновый гарнитур императрицы.
Я сглотнула.
И уставилась на некроманта круглыми глазами. А он уставился на меня. И тоже сглотнул. И… и сказал жалобно так:
— Ты ведь никуда не уйдешь?
— Не уйду.
Куда мне… не на поляну же к богине, требовать подарок обратно.
А если… если теперь у меня потребуют? Гарнитур ведь императорский, а стало быть — собственность короны и… и так обвинить могут в похищении, незаконном хранении и еще невесть в чем.
— Кажется, мне нужно посоветоваться с одним человеком. В общем, если кто и знает что-то, то он, — Николай осторожно погладил меня по руке. — Переживать не стоит.
Ага.
Не стоит.
Чего уж тут переживать? Поздно уже…
— Я его отдала, — сказала я шепотом.
— Кому? — он тоже шепотом говорил и за руку держал, успокаивая. Но успокаиваться не получалось. А если меня в воровстве обвинят?
И тетку тоже.
И…
— Богине, — я выдохнула. — Мне нужно было спросить, и я… я отнесла. На алтарь. Наверное, камни все еще там, потому что, честно говоря, не очень хорошо все помню. Но забирать… не уверена, что получится. И надо. И… если я их отдала, то что теперь будет?
— Ничего, — некромант улыбнулся. — Надеюсь, богине понравилось.
С этой точки зрения я вопрос не рассматривала. Но вздохнула. И подумала, что должно бы… нет, гарнитур-то императрицы, но богиня-то всяко выше.
— К камню мы сходим. Просто посмотреть. Но сперва я должен позвонить.
И телефон осторожно вытянул. Я его так и стиснула в кулаке.
— Только не уходи.
— Не уйду.
— И если вдруг позовет, то… ты скажешь?
Я кивнула.
Скажу.
Если успею. Но есть подозрения, что не успею, что возьму вот и просто-напросто отключусь. Кажется, что-то такое пришло в голову и некроманту. Он нахмурился и сказал:
— Я маячок повешу. Не возражаешь?
Я покачала головой.
Подозреваю, что, даже если бы я вдруг стала возражать, маячок все одно повесили бы.
— Тогда… мне капля крови нужна.
— Зачем? — вот теперь я удивилась.
— Не уверен, что аномалия просто-напросто не сожрет классический конструкт. А вот на крови привязку разрушить непросто. Погоди.
Он наклонился и вытащил откуда-то из-под стульчика коробку, в которой обнаружились темные камушки, обломки чего-то белого, кажется, костей, и длинные зловещего вида иглы.
— Просто амулет, — сказал некромант и воткнул иглу себе в палец, а потом выдавил кровь на кость. — В степи такие матери детям делают. Или вот муж жене. Или жених невесте. Двойная привязка. Я почувствую, если что-то с тобой неладно. А ты — если вдруг со мной. Мы ведь оба с силой.
Я протянула руку.
Как-то… двусмысленно. Я не ребенок, и не жена, и…
— Мне так спокойнее будет, — извиняющимся тоном произнес некромант. — Я просто шкурой чувствую, что тот, кто разбудил артефакт, попробует его получить. А для этого нужен истинный владелец. На первом этапе хотя бы.
Как-то это прозвучало мрачновато. И руку я подставила добровольно, отвернулась, чтобы не видеть, да и укола не почувствовала. А вот как капля крови в кость проникла, очень даже почувствовала. И не сказать, чтобы чувство было приятным.
А потом…
Некромант взял хрупкую косточку и разломил на две половинки. Причем аккуратно так разломил. Потом половинку протянул мне.
— Прижми к коже.
— Где?
— Где хочешь, но чем ближе к сердцу, тем надежнее.
Ага… я сунула кость под рубашку, чувствуя себя если не круглой дурой, то округлой точно. Он тоже свой кусок спрятал. А потом пропел что-то на незнакомом языке, низком и тягучем, и каждый звук голоса его выплетал дорожку силы.
Я почувствовала, как плавится под пальцами кость.
И обжигает.
И уходит сквозь кожу, чтобы застыть под ней круглой бляхой.
— Вот так, — сказал некромант, широко улыбнувшись. — Теперь я буду спокоен.
Он — возможно.
А вот… вот как-то появились у меня смутные подозрения, что поставить эту метку проще, нежели снять. Но озвучить их я не успела: Николаев выбрался из палатки