Глава 41 В которой получается заглянуть то ли в себя, то ли еще куда
И только кот по-настоящему легко втирается в доверие.
Олег горел.
Он всегда боялся огня.
Он понятия не имел, откуда появился этот страх. Олег никогда не видел пожаров. Он не обжигался. Он… просто боялся огня. И теперь вот горел.
Олег вытянул руки, глядя, как пламя пожирает кожу, и подумал, что помимо жара должен был бы испытывать и боль. Но боли не было.
Стало быть, сон.
Мысль эта окончательно успокоила. И Олег просто вытер руки о штаны. А потом обратил внимание, что штаны-то грязные. Опять где-то изгваздался. Тетка разозлится. Она всегда злилась, когда Олег одежду портил. Но он же не нарочно! Просто… просто получалось так.
Надо будет к реке сходить, застирнуть, небось, дни-то жаркие, мигом высушит. Оно, конечно, лучше бы в стиральной машинке, но та старая, бочкой, и тетка её включать запрещает. Машинку вовсе достают исключительно для постельного белья. И тогда приходится стоять рядом с этою бочкой, глядеть, чтоб шланг не выскочил, а потом и ручку крутить, проталкивать сквозь валики мокрые простыни.
Да, лучше на речку.
Сон.
Он давно уже вырос. Но во сне жарко. Солнце слепит. А на речке — самое оно. Говорят, грибы уже пошли, что вряд ли, ведь сушь стоит страшенная. Какие грибы на сушь? Но если получится собрать, глядишь, тетка сильно ворчать не станет.
Или вовсе не станет.
Вздохнет этак, печально, глянет исподлобья и велит уроки делать. Потом, правда, сама вспомнит, что лето же. Ну её…
К речке он побежал, одновременно отмечая, что вновь сделался собою, прежним, тощим и неуклюжим. Лядащим, как тетка говорила. И штаны эти помнит. Их потом собака подрала, когда они с Беловым полезли в сад дядьки Никифора за яблоками. Кто ж знал, что тот кобеля своего на ночь с цепи спускает? Белову-то ничего, Белов-то скоренько на забор взлетел. Он никогда-то от заборов не отходил.
Осторожный.
— Сволочь, — сказал кто-то.
И тогда Олег увидел Леньку, который сидел на бережку. Ишь ты, уже и рыбы наловил, начистил и нанизал на веточки.
— Соли принес? — деловито уточнил Ленька, поворачивая веточки. Огонь горел не сильно, но и не слабо, самое оно, чтобы пропеклось.
— А то, — Олег вытащил из кармана сверток. — Чего ты Белова не любишь?
— Трус потому как.
Ленька глядел снизу вверх и что-то с ним не так было, а что — не понять.
— Ты вообще куда пропал? Тебя все обыскались! — упрекнул приятеля Олег.
— А про это ты Белова спроси… только хорошо спроси, а то ведь знаешь… надоело мне тут до крайности.
Он протянул ветку с зажаренной рыбой. И Олег почувствовал, как рот слюною наполняется.
— Не смей, — строго сказали ему, и он руку разжал. Ветка с рыбой упали на землю. Олег обернулся.
Никого.
А когда назад поглядел, то уже и Леньки не было, а у костерка дед сидел. На корточках. Старый совсем… тогда Олег не понимал, насколько дед стар. Теперь же отчетливо увидел и глубокие морщины, прорезавшие дедово лицо, и выцветшие глаза его.
Волосы седые, которые он собирал в хвост. И это было странным.
— Никогда ничего не бери у мертвецов, — сказал дед. — Забыл?
— Забыл, — признался Олег.
А рыба тоже исчезла.
Соль вот осталась, на тряпице.
— Эх, от дурная девка… — дед покачал головой. — Не привела, стало быть?
— Не привела, — Олег сразу понял, о чем речь. — Я и сам должен был бы. Потом. Как один стал. А я вот… простишь?
— Как не простить, — дед усмехнулся. — Но теперь-то тебе сложнее будет.
— Расскажешь?
Олег огляделся.
Берег… знакомый берег. Сколько раз он тут бывал, порой не по делу, но просто так, отойти в тиши и от тетки, и от сестрицы своей двоюродной с её вечным брюзжанием. А ведь она немногим Олега старше была, но все ворчала, ворчала… больше матери своей.
— Расскажу, что можно, — дед указал. — Садись. И не бойся. Меня не бойся. Свою кровь не обижу, даже тут.
— А тут — это…
— Тут — это там.
— Понятно, — усмехнулся Олег.
— Поймешь. После. Иное надобно шкурой прочувствовать, а уж потом слова искать. Ибо пока не прочувствуешь, слова бесполезны. Так вот… ведьмаки мы.
— Мы?
— И я, и отец мой, и дед, и прадед… долгехонько род силу копит, но так уж вышло, что я от родового пути отступился. Сердцу ведь не прикажешь… а я пробовал. Думал, дурак, что если жену с умом выберу, то оно только лучше будет.
— И… как?
Подумалось, что жил дед один-одинешенек, и дома-то от женской руки ничего не осталось. Да и тетка свою мать не вспоминала никогда, будто и не было её вовсе. Тогда, в детстве, это не казалось странным. Как и не казалось важным.
— Никак. Выбрать выбрал. Да только выбрать — одно, а жить — другое. Оно ведь как, не с родственными связями живешь, не с деньгами да регалиями, но с человеком.
— Моя… бабка, стало быть…
— Из родовитых, — согласился дед. — Некогда мой прадед оказал услугу одному роду. Давненько сие было, но у родов память крепкая. Вот, когда я решил долг взыскать, очень уж обидно стало, что при силе своей да умениях я без титула живу, мне и сосватали девку рода знатного, но захиревшего. Я и имя её принял, свое позабыл…
Дед смолк. И Олег вдруг испугался, что этот разговор оборвется. И он никогда-то не узнает… а ведь если бабка родовитая, и дед имя принял… и почему Белов об этом не рассказал? Он ведь еще когда родословную составлять взялся. Сам сказал, что, ежели хорошо прошлое потрясти, то, глядишь, и сыщется кто голубой крови. А с этим и в Дворянское собрание проще войти будет.
Искал.
И… не нашел?
Почему?
— А о том сам думай, — сказал дед. — Что до прочего, то… не прав я был, имя сменивши. Свою судьбу с ним отдал, чужую принял. Род древний, да бестолковый на диво. И родила она мне не сыновей, а дочек.
…его, Олега, матушку да тетку.
— …и ни у одной жизнь не сложилась, — закончил дед. — Благо, хоть твоя матушка сына принесла. Мне бы тебя сразу забрать, да сперва боялся, что не управлюсь с малым-то. И своих бед хватало. Дело мое прогорело. Должен остался людям многим. Сила… сила тоже неспокойною сделалась, вот и пришлось продавать, что есть, да возвращаться домой. Дома-то всяко легче.
С этим Олег согласился.
И подумал, что и вправду стоит вернуться. Дом-то теткин, может, сестрица и не продала. Нет, она бы, конечно, продала бы, когда б нашелся покупатель. Но кому там покупать? Деревня захиревшая, еще тогда почти помершая.
А если и продала, он, Олег, обратно выкупит.
Мысль эта принесла почти физическое облегчение. Точно. Выкупит и собственный дом поставит. Чтоб корнями в землю ушел.
— И верно, — дед глянул снизу вверх, искоса. — Только сперва ко мне наведайся. Силу-то, конечно, примешь, да притомилась она. И иное наследство взять надобно. Там, в доме. Придешь — подскажу.
— Приду, — пообещал Олег. — Если жив останусь.
— А тут уж постарайся. Негоже род наш прерывать. Я, конечно, глупостей изрядно натворил, но… что сумел, то искупил.
— Моя… бабка… она…
— Жива, что ей сделается, — махнул рукой дед. — Как… стало ясно, что дела мои не поправятся, то и поспешила откланяться. Я ведь не любил её. Никогда-то. И она меня. Но заботился вот. Все хотел показать, что не зря она за меня пошла, что не хуже я. В долги влез… долго лез, упорно, чтоб только угодить. То имение родовое, заложенное, выкупить, то дом в Москве восстановить, то приодеть, в свет вывезти, чтоб не хуже, чем у иных… теперь-то понимаю, что пыль в глаза пускала. Она. А я дураком был, да… дочек-то родила. И оставила. Просто одного разу возвращаюсь домой, а там пусто… и наряды прибрала, и шубы, и драгоценности. Дом свой продала, как и имение. За нею-то значились. А мне, стало быть, дети и долги.
— Ты не искал её?
— Искал. Не мести ради, но дочки горевали по матушке. А она… развода попросила. Я и дал. Хочет со своим хахалем в браке жить? Пускай себе. Тогда-то и понял, что все променял на ведьмино золото.
Дед вздохнул.
— Дочек-то растить пытался, но… не вышло. Твоя матушка первой сбежала, а там уже и младшенькая… может, если б я помягче был, оно б так не получилось. Ну да чего гадать… — дед махнул рукой и разом посерьезнел. — Срок выходит. Пора тебе.
— Куда?
— Туда, — он указал на лес, что вдруг показался на диво недружелюбным. Стоит темною стеной. — Иди. И помни, кто ты есть.
Олег бы и рад, да сперва понять бы на самом деле, кто он есть.
— Иди, иди, — дед махнул рукой. — А то тут легко задержаться можно. Тебя вон ждут. И… придет час, не ошибись с выбором.
Это он про что?
Если про женитьбу, то как ошибиться? Олег все для себя решил. Оно и вправду… титул, не титул, дадут, не дадут. На кой ляд он вообще Олегу нужен? Сколько лет без титула прожил, столько еще и проживет. С Ингой оно, конечно, на диво неудобно вышло, но тут уж как-нибудь сладит.
Она женщина разумная.
Да и Олег не дурак. Договорятся. А вот Ксения… тут думать надобно, как подойти, чтоб не получилось криво.
— Вот… дурень, — сказал дед и руки выпрямил, отчего Олегу в грудь ударило, опрокинуло, потянуло к лесу.
И вытянуло.
Он распахнул глаза резко, как и вдох сделал. А задышавши, удивился тому, что дышать-то способен. И еще тому, что кошка, устроившаяся на груди, та самая, трехцветная, разом спину выгнула.
— Ты чего? — спросил Олег.
— Ничего, — ответила кошка, спрыгнув. То есть, сперва-то он решил, что кошка, но тут же сообразил: нет, не она.
Ксения.
Сидит и… и сидит. Рядом. Смотрит серьезно так. С упреком, будто он чего плохого сделал. Оно, конечно, может, Олег и хорошего немного натворил, но зачем же вот так-то?
— Она просто лишнее забрала, — сказала Ксения.
А Олег подумал и предложил:
— Замуж за меня выходи.
Он ведь серьезно!
— У тебя же невеста имеется. Две даже, — она произнесла это не зло, с насмешкой, будто бы все-то про него знала, понимала и видела. — Третьей зовешь?
— Единственной, — он попытался привстать. Тело было… будто камнями засыпано. — Я… мне жаль, что так с Линкой получилось. Сам не понимаю, как оно вышло. И вообще… а с Ингой я поговорю. Объясню. И… я не люблю её, а она меня.
— А меня, стало быть, любишь? — глаза у Ксении полупрозрачные, светлые, что вода в ручье. И глядеться в них хочется, а наглядеться сил нет.
— Это не любовь. Это хуже, — честно ответил Олег. — Я просто знаю, что без тебя мне жизни нет.
Правду, между прочим, сказал чистую. И ему поверили.
Вздохнули тихонько.
Коснулись осторожно лба, будто проверяя, не бредит ли он. А он не бредит. Он… он, может, только сейчас понимать начал, чего ради люди живут.
— Хочешь, тут усадьбу выкуплю. И консерваторию построю.
— Зачем? — вот теперь Ксения удивилась.
— Буду тебя туда водить. На концерты. Правда… я не особо умею слушать.
— Это тебе просто еще никто правильно не играл.
— А ты?
— Сыграю, — пообещала она. — Только сперва поговори со своей Ингой, хорошо?
Он кивнул.
Поговорит. А Ксения, подняв кошку, что не ушла-то далеко, но крутилась подле кровати, добавила:
— Только… детей у меня, скорее всего, не будет, — произнесла она тихо. — Поэтому думай…
Думать?
А чего тут думать. Олег никогда чадолюбием не отличался, да и вообще… где он, и где дети. Как-нибудь решится…