Глава 52 Где потерянное находится
Не стой, где попало, а то опять попадет.
Я очнулась на берегу бочага. Точнее, того, что от этого бочага осталось. И вовсе он не бездонный. Так, будто чаша в земле. На дне чаши осталась темная лужица, но все одно не такая темная, как была. Просто вода.
Просто…
Я перевела взгляд на руку, в которой лежало каменное сердце. Какое оно… яркое. И стучит-стучит… громко так стучит. Просто оглушает. Зачем? Успокойся.
Я погладила камень.
Так-то лучше.
И обернулась.
— Теперь… все? — спросила я, глядя на… на человека он походил весьма отдаленно.
Кто сказал, что тьма страшна?
Она красива.
Она… она многоцветна. У черного сто тысяч оттенков, и каждый — особенный. И теперь я разглядывала черное-черное пламя, что объяло человека, развернувшись за спиной его парой крыл.
— Это… ты?
— Я.
— А я… я тоже так выгляжу?
Мне отчаянно захотелось прикоснуться что к крыльям его, что ко тьме. И я протянула руку. Его тьма отпрянула, но потом сама потянулась. А моя навстречу. И, наверное, это тоже странно, смотреть, как две тьмы замерли, не рискуя коснуться друг друга.
Приглядываясь.
Прислушиваясь.
И все-таки…
— Ты красива. Я всегда знал, что ты красива.
Наверное, это должно льстить, но здесь и сейчас я… я чувствую себя совершенно иной. А еще знаю, что он говорит правду. Тьма, она не способна лгать.
— Всегда?
— А ты меня совсем не помнишь?
Я покачала головой. Если тьма говорит правду, то и мне не стоит лгать.
— Я увидел тебя там, в университете. Ты шла. С книгами. Книг было много, и стопка все время норовила развалиться. Я мог бы помочь. Но смотрел. Извини.
За что?
— И потом… я все собирался подойти, но как-то… не знаю.
Тьма дрожит.
Ей неудобно. И все-таки прикосновение. Это… странно. Более чем странно. Нет, я ничего-то не узнала о нем. Ни картин из прошлого. Ни мыслей. Ни эмоций. И все-таки я узнала многое.
Его тьма пела.
И звук был низким. Этот звук заставлял звучать и мою тьму, порождая престранную мелодию, которую я готова была слушать вечно.
— А потом ты уехала.
— Мне пришлось.
— Я бы тебя нашел. Наверное. Позже. Я собирался, но… я нерешительный?
Да. И нет. Он просто… просто именно такой, как нужно. Тьма знает. И я ей верю.
— Знаешь, я пытался понять, почему именно ты. Там ведь хватало девушек.
И будет хватать.
Всегда.
Он наследник Бестужевых. А я… кто я? Незаконнорожденная дочь незаконнорожденного потомка Петра? Это даже не смешно.
Но тьма не соглашается. Она еще не едина, и единой не станет, ибо тьма, в отличие от людей, не способна утратить индивидуальности.
— Но мне нужна была лишь ты… и это тьма.
Хорошее объяснение.
Правильное.
— Она… получается…
— Есть разные теории. Но теории пишут большей частью те, кто мало что понимает в практике, — когда он улыбается, тьма меняет голос. И мне нравится это. И я готова улыбаться в ответ. — На деле отец говорил, что мы сродни оборотням, если встретим того, кто нам предназначен, станем много сильнее.
Тьма соглашается.
Это правильно. Двое всегда сильней одного. А нас не двое, нас четверо. Если и тьму считать.
— Он говорил, что маму выбрала именно она, что… она не совсем, чтобы разумна, но имеет свою волю. И мне это казалось преувеличением, но теперь… — мой некромант раскрыл ладонь, и тьма распустилась на нем черным лотосом. — Теперь я, кажется, начинаю понимать.
Я тоже.
А на моей ладони лежал камень. Этот камень был большим. И угольно-черным. Здесь. В мире тьмы. Но здесь все было в черно-белых тонах, поэтому я не удивилась.
— И что нам делать теперь? — я сжала руку некроманта.
— Возвращаться, — ответил он.
И мы вернулись.
Мир за время нашего отсутствия ничуть не изменился. Разве что ночь сделалась более прозрачной, а бочаг опустел. На дне его поблескивала вода, но проверять, сколько её там, совершенно не хотелось.
Я сделала вдох, и ночной горячий воздух опалил легкие. Я закашлялась и, наверное, упала бы, если бы не некромант, перехвативший внезапно ослабевшее тело.
— Дыши, — велел он. — К этому привыкнуть надо.
— А ты… уже…
— Выпускал крылья?
— Это так называется.
— По-разному. Кто-то говорит о приливах, кто-то — о пробуждении, кто-то о контролируемом выбросе силы.
— Про крылья мне больше нравится, — сказала я, возвращая способность говорить.
И дышать, само собой.
Без дыхания говорить сложно.
— Мне тоже.
Мир стабилизировался.
— Здесь это сделать сложно. Сил не хватает. Обычно возможно, когда фон соответствует. В степях вот… в степях тьма рвется на волю и приходится её сдерживать. Правда, получается так себе, но…
Камень на моей ладони больше не гляделся угольно-черным.
Темно-красным, цвета густой венозной крови, с искрами, что прятались внутри. Искры эти, как и камень, хранили саму тьму, и, глядя на неё, я вдруг поняла, что расстаться с камнем будет невероятно сложно.
И зачем расставаться?
Он ведь мой!
Он создан для меня и только для меня. По праву, по…
— Спокойно, — Николай перехватил мои руки. — Маруся, это древний артефакт. Он обладает собственной волей. И теперь он пробует тебя на прочность. Подчинишься? Будет плохо. Всем.
Он сказал это так печально.
И я вновь посмотрела на камень. Воля? Еще недавно я бы отнеслась к подобному утверждению прескептически. А теперь вот поверила.
Увидела дрожащую пелену, окружавшую камень. Почувствовала её горечь на губах. И поверила.
Нет.
Мое? Пускай. Стало быть, я вправе распорядиться моим наследством так, как сочту нужным.
— Я… отдам его, — сказала я, убирая камень в карман. Возможно, это не совсем правильно, засовывать древние и очень могущественные артефакты в карман, но не таскать же его в кулаке!
— Правильно, девочка, — раздался тихий скрипучий голос. — Отдай… тебе он ни к чему.
Оленька не очень поняла, что происходит.
Сперва стало мокро и настолько, что, казалось, сам воздух вдруг превратился в воду. Оленька испугалась даже, что вот-вот в этой воде и захлебнется, но нет, обошлось. Потом вода разом нагрелась, что в бане. А бань Оленька никогда-то не любила.
За что?
Жарко. Душно. И вообще…
Она чихнула. И даже почесала шею рукоятью секиры. Потом вспомнила, что секира боевая и для чесания шей не предназначена, и усовестилась.
— Извини.
Жар схлынул, оставив странную бодрость, будто… будто и не было ни блуждания по лесам, ни подвалов этих. Хотелось петь, плясать и совершить подвиг. Последнее желание и вовсе показалось Оленьке на редкость странным.
Она даже встряхнулась.
А потом… потом за стеной кого-то убили. Оленька вздрогнула. И… облизнулась? Она… облизнулась?! Да… и секира засветилась слабым зеленым светом, словно намекая, что нечего дурью маяться, когда люди делом заняты.
Но… как она вообще…
— Верещагина, — в стену стукнули. — Ты там.
Оленька кивнула, а потом уже сообразила, что видеть её не видят. И сказала:
— Я тут.
— Хорошо. Тут… малец один, забирай его и уходите.
— А ты…
Раздалось низкое утробное урчание.
— А мы тут погуляем… посмотрим, кто шутить вздумал. Только… погоди, надо как-то мальца…
— Я не пойду! — раздался тонкий детский голос.
Оленька вздохнула: с детьми вечно проблемы какие-то.
Раздался резкий звук выстрела. И крик. И… и еще кого-то убили. Там. За стеной. А она тут! И это неправильно! Категорически неправильно.
— Отойди! — рявкнула Оленька, перехватив секиру поудобнее. Полыхнув ярким светом, та обрушилась на камни. Наверное, с памятниками архитектуры и находками столетия так обращаться не след, но…
Она извинится.
Потом.
А пока… пока душа требовала подвига. Или хотя бы кого-нибудь убить.
…выстрел заставил Олега вздрогнуть. И медведица подняла голову, осклабившись.
— Началось!
А слева, и справа, и вовсе, сколько хватало глаз, зашевелились люди.
— Это, это, — словно извиняясь, сказала Ксения. — Вода, она… я попыталась её сконцентрировать, но она там… повсюду… и вот.
Кто-то поднял голову.
Кто-то застонал. Раздались вздохи, охи, лепет…
— Тихо, — рявкнул Олег, прислушиваясь к чему-то. Это пробуждение точно не останется незамеченным. Стало быть, кто-то появится проверить…
Медведица отступила в тень и велела:
— Сделай потемнее.
И тут же, повинуясь то ли слову её, то ли Ингиному жесту — а говорили, будто силы в ней нет! — факелы почти погасли. Пещера погрузилась в непроглядную тьму, а потому человек, переступивший порог её, замер.
Этот человек боялся.
И Олег ясно чуял его страх. А вот заметить, как качнулась тьма навстречу, он не смог. Просто был человек и не стало.
Только факелы вновь запылали ярко, озаряя и человека, и медведицу, которая деловито вылизывала массивную лапу.
— Я возьму, коль ты не против, — сказала Ирина Владимировна, поднимая автомат. Огладила, перекинула ремень через шею. И вид-то такой, будто всю жизнь только с автоматом и ходила.
— Там у него…
— От не надо учить только! — оборвала медведицу Ирина Владимировна. И склонилась над телом. Обыскивала она его сноровисто, выказывая немалый опыт.
Вот и что за деревня-то такая?
Или… может, не зря в прежней жизни Олег старушек опасался? Теперь, коль жив останется, опасаться будет еще больше.
— Ведьмак, сумеешь отвод глаз положить? — поинтересовалась Ирина Владимировна, покрутив пистолет, который протянула кому-то, смутно знакомому.
— Попробую. Но… я еще только учусь.
— Так учись быстрее, — сказали ему, правда, не зло, скорее уж наставительно.
…отвод.
Глаз.
Что-то такое Олег читал… нет, не вспомнить. Да и не книги надо слушать, а… как дед говорил? Сила… силу он чует, только она пока, что третья рука, вроде и полезно, только хрен его знает, как с нею управиться.
— Погодите вы, лопотухи, — рядом с Олегом возник старичок в мятом пиджачке, на лацкане которого поблескивала синяя капелька то ли значка, то ли камня. — А ты, парень, не слухай этих баб. От успокойся.
— Я спокоен…
— Факелы, — бросила медведица, и снова сделалось темно.
А потом повторилось. Как в ночном кошмаре, из тех, что имеют обыкновение возвращаться. Человек на пороге. Тень за спиной.
Смерть.
Её присутствие Олег ощутил остро. И не испугался.
— Просто представь себе тропинку, такую, которую видишь от ты… и возьми за руку невестушку…
В ладонь легла рука Ксении.
— И вторую свою… от так… а ты, солнышко, за нею становись… правильно. И вперед не суйтеся. Их и выводи. Пока дорога в твоей голове, она тебе только и видна будет.
— А вы?
— А мы уж как-нибудь так… раз в гости позвали, то надобно уважить хозяев, — сказал старичок и пальцами пошевелил. А те пальцы сделались вдруг тонки да темны, и ногти почернели, вытянулись.
В лицо старика Олег смотреть не стал.
— Видишь, умненький мальчик… и девочки хорошие. Сбереги обеих.
— Постараюсь. Только…. Куда я выведу?
— А ты не веди. Пусть дорога ведет. Ты ей подскажи, и…
…и она вправду легла, дорога на камне, то ли полотном, то ли нитью, главное, что была она широкой. На ней бы всем места хватило.
— Не надо, — сказала Ксения. — Дедушка Ефрем… он не пойдет.
— А он вообще кто?
— Кощеич… это вроде упырей, только упыри, они нежить. А он — нелюдь.
В чем разница, Олег спрашивать не стал, решив, что любопытство свое позже удовлетворит. Если жив останется. А надо бы… или вот… плохо, завещания не оставил.
И на Пашку надежды нет.
Пашка, выходит, еще тот засранец. А у него ребенок. И Ксения. И… и как-то тоже надо будет сказать. Если, конечно, жив останется. В какой-то момент даже появилось трусоватое желание остаться. Лучше уж героическая смерть, чем объяснение с двумя женщинами, ни одной из которых терять не хотелось.
Но…
— Идем, — он сжал тонкие пальцы Ксении. — Правда… не знаю, куда.