Глава 54 О чудовищах и людях
Всякий уважающий себя шизофреник обязан время от времени обсуждать текущие проблемы с собой, любимым.
Теперь я знаю, как выглядят чудовища.
Нет, я и раньше видела. На снимках в учебнике. И на рисунках. В колбах университетского музея, где в банках с мутным формалином плавали кликуши да болотники, мелкие злыдни, похожие на мутировавших крыс, и волосники, выглядящие и вправду комками волос. Я даже трогала чучело большого зубана, что стояло в том же музее. И помню, как сердце замирало от осознания собственной лихости.
Но вынуждена признать, что до сегодняшнего дня я понятия не имела, как выглядят настоящие чудовища.
Это вот походило на человека.
Очень старого человека.
Но только на первый взгляд. А чуть присмотришься — и вправду чудовище. Забралось в сморщенное иссохшее тело, обжилось, научилось пользоваться что тонкими руками, что пальцами тоже тонкими. Они шевелились беспрестанно, а руки подергивались, и казалось, что это тварь, внутри сидящая, все никак не успокоится. Тесно ей в человеческом обличье.
Вот и ерзает, дергает его.
— Здравствуй, детонька, — сказало чудовище преласково.
— Здравствуйте, — ответила я.
Глаза у него серые, почти прозрачные.
Лицо… когда-то оно было, наверное, красивым. Чудовища тоже могут быть привлекательными. А теперь вот, годы спустя, оно превратилось в маску.
— Выросла-то как! — восхитилось оно.
— Я старалась.
Чудовище окружала тьма. Плотная. Густая. Она существовала вне явного мира, но теперь я могла видеть и её. При желании. Тьма клубилась. Она облепила тело, она пустила сквозь него тончайшие нити, будто проросла внутрь. И смотреть на это было неприятно.
Тьма спряталась в голове.
И в груди.
И весь-то он был тьмой.
— Помню тебя еще махонькой… мой сын был дураком. Твой отец.
— У меня нет отца.
— Обижена? Он никогда-то умом особым не отличался. Но уж случается… Боги меня детьми не наградили — наказали… так вот, старшенькие хотя бы с головой, это да… способненькие. Правда, дара семейного им не досталось. А вот младшенький, поздненький. Уж не чаял, что у меня дети быть могут. Внуки имелись, а тут вдруг нате вам… но мой, моя кровь. И с даром. Я обрадовался. Все ж род наш именно темным даром крепок, пусть о нем и не ведают.
— Зачем вы мне это рассказываете?
— А чтобы поняла… приняла семью.
— У меня уже есть семья.
— Кто? Деревенская ведьма средней руки, Бестужевская любовница? Так она сегодня есть, а завтра… или ты на этого вот рассчитываешь? — чудовище кивнуло на Николая, что молча стоял за моею спиной. — Думаешь, ты ему нужна?
— Нужна, — тихо сказал он.
Не чудовищу. Мне. А я поверила. Я видела его иным. И тьма тьме лгать не станет.
— Да неужели… и скажи еще, что ты на ней женишься. Хотя… сейчас женишься. Девиц-то с темным даром по пальцам перечесть можно, и каждая уже просватана или обещана. А тут свободная. Но раньше-то, когда дар спрятан был? Неужто тоже женился бы? Или бы зазорным счел? Как же…
Николай стиснул мою руку.
Зря. Я ведь… я теперь знаю правду. И просто знаю. И… и моя тьма не примет другого. Как и его. Наверное, теперь я понимаю Игорька как нельзя лучше. Если вот так, наперед известно, предопределено, то насколько это проще?
Или сложнее?
Потом подумаю.
— Вы о моем отце говорили, — что бы ни собиралось сделать чудовище, оно это сделает. Но лучше бы — позже… что там говорил старый Бестужев?
Помощь придет.
Обязательно.
— Говорил… очень он меня разочаровал. Столько сил вложено. Я ведь его учил. Сам учил. Всему, что знал. А он… дар был, но ума не было. Ни ума, ни характера. Ничтожество полное, — чудовище сплюнуло. И ведь оно злится! До сих пор злится на того человека, о котором я только и знаю, что маме с ним категорически не повезло. — Я ему жену отыскал подходящую. Тоже с даром… если бы ты знала, до чего сложно найти крепкую девицу да без претензий. И что? Этот поганец и здесь напортачить сумел… связался… только одного ребеночка и родила, хотя да, одаренного… пусть не особо, но лучше, чем ничего. Порой важно кровь сберечь. Вот и сберегли.
Он подходил.
Медленно шел, вразвалку, и вдруг подумалось, что мы можем убежать. Просто развернуться… чудовище ведь старое! Не догонит!
— Не спеши, детонька, — оно осклабилось, и блеснули белые ровные зубы. — У нас много есть общего… твоя вот ведьма. Кем ты её полагаешь?
— Тетей.
— Тетя… между вами нет общей крови.
— Знаю. Это не имеет значения.
— Глупость какая, — отмахнулось чудовище. Впрочем, чудовищам всегда было сложно понять людей. — Только кровь и имеет значение.
— То-то вы свою кровь бросили, — не удержался Николай. Или… он желает еще больше разозлить чудовище?
Потянуть время?
Что-то подсказывало, что не выйдет. Что оно, стоящее напротив нас, прекрасно знает и о гвардии Бестужевых, и… о многом ином.
— Что ты понимаешь, мальчишка…
— Так каким он был, — я перебила чудовище. — Мой отец? И почему вы маму убили? Что она вам сделала?
— Ничего, детонька… и это не мы. Думаешь, я бы позволил вот так глупо убить ту, что могла бы… нет, все получилось нелепо. Череда случайностей… против случайностей что мы можем?
Выходит, и чудовища бывают бессильны.
— Он дал мне сына, наследника… решил, что на том все, долг выполнен, и совсем отошел от дел. Я тоже решил себя не мучить. Понадеялся, что уж с Сашкой-то выйдет нормально. Купил должность, чтоб уж совсем не позориться. Кто знал, что он встретит студенточку? Да не просто студенточку… эта история началась много раньше. Верно, судьба их свела, давая мне шанс. А из-за этого дурака я его упустил!
Оно произнесло это низким рокочущим голосом, от которого моя тьма задрожала.
И я задрожала.
И сам мир сделался будто бы бесцветнее. Но заставив сделать вдох, я попросила:
— Расскажите…
— Расскажу, девонька. Но… не здесь. Здесь вскоре донельзя людно станет. Да и время подходит. Время, чтоб ты знала, вещь такая… порой и мгновенье способно мир переменить. Так что коли желаешь послушать, то идем.
— А… если нет?
— Оставайся, — сказало чудовище. — Но тогда знай, что шлюшка Бестужевская и щенок её до утра не дотянут… и этот вон. Твой избранничек. Он ведь тоже не усидит? И ладно. У Бестужевых кровь хорошая. Крепкая. Самое оно, чтобы Её порадовать…
Чудовище вскинуло руку.
— Идем, — сказало оно. — Камушек не потеряй, девонька. Хотя… вряд ли у тебя теперь выйдет.
Многое стало ясным. Во всяком случае то, что касалось не тайн мироздания, но его, Николая, странной привязанности к одной весьма конкретной ведьме.
Это не любовь.
Это… больше, чем любовь.
А ведь отец то ли предупреждал, то ли, наоборот, желал успокоить. Мол, не спеши. Тьма сама выберет. Выбрала.
И… Николай разочарован?
Расстроен?
Как бы не так. Он давно уже свыкся, сросся с той своей, другой частью, о которой большинство думает, будто это та же сила, что и у остальных. Может, конечно, она и та же, Николай в конце концов не всеведущ, может, и стихийники тоже вот так.
Может.
А у него тьма. И предопределенность. Ведьма, которая вовсе не ведьма. Теперь ведьмин отворот слетел, слез старой кожей, позволяя силе вернуться. И та, беспокойная, истосковавшаяся, клубится по-за спиной хозяйки. То крылья сложит, то стечет туманом.
Сила переживает.
И Николай тоже переживает, ибо тот, кто смотрит на них, силен. Он тоже из истинных, из тех, кто знает правду: тьма живая.
Разная.
А еще она сама выбирает, кому служить. И та, что обжила старика, давно уж сроднилась с ним. Она жалеть не станет. Она… будет оберегать его.
Справится ли Николай?
Сложно сказать.
Но пока он просто взял ведьму, что перестала быть ведьмой, за руку. И сказал:
— Мы вытащим их.
— А то… я же не злой, — старик услышал, но оборачиваться не стал. Он шел медленно, тяжко, опираясь на кривую, какую-то опаленную палку. Но Николай подозревал, что слабость эта — иллюзия.
Многое иллюзия.
— Мне лишние смерти ни к чему. Договоримся, и все сладится. Ты мне вот игрушечку эту, я тебе твою тетку с племянничком… и даже суженого не трону.
— Так уж и не тронете?
— А на кой оно мне? Бестужев, конечно, еще тот поганец, но за свою кровь… все мы за свою кровь держимся.
Правду сказал. Некроманты вообще стараются не лгать без нужды. Тьма этого не любит.
— Тогда как все-таки получилось, — Николай погладил бледную руку ведьмы.
Не ведьмы.
Уже не ведьмы.
Никогда не ведьмы. Именно поэтому и остановился он тогда, на ступенях. Тьма учуяла слабое эхо той, другой, себя. Пусть спрятанной за ведьмиными заклятьями, спеленутой, запертой.
Но услышала.
— Получилось… так и получилось… твой отец всегда-то был охоч до баб… жена терпела. Разумная женщина. Жаль, что преставилась, уж с ней не думал… вышло так оно. Так вот, и в университете этом… а что, рожа смазливая, подать себя умеет. Вот и не было отбоя. То одна, то другая, сами ноги раздвигают.
— Вы…
— Не знаю, чего уж там у них приключилось. Верю, что матушка твоя надеялась на большее, но вышло, что вышло. Я про роман не знал.
— Так уж и не знали?
— Неужто думаешь, девонька, у меня дел иных нет, кроме как за девками сына приглядывать? Чай, невеликое дело. Потому-то и о тебе я знать не знал, пока… та история не приключилась.
— Какая?
От усадьбы отошли в лес, и лес этот раздраженно загудел. Ему не нравилась тьма, и люди тоже не нравились, особенно один.
Николай и сам бы от него избавился, но что-то подсказывало, что не выйдет.
— Позвонил мне знакомец один… хороший человек, благодарный. И сказал, что младшенький мой засветился в одном деле. Нехорошем деле… об убийстве… имя назвал потерпевшей, да только оно мне ничего не сказало. А еще добавил, будто делом Бестужев весьма интересуется. Что вроде бы убитая кем-то там доводится нынешней пассии Бестужева. Вот так-то…
Ведьма не пыталась вырвать руку.
Шла.
Задумчивая. Сосредоточенная. Сжимающая в руке темный-темный камень, от которого фонило силой и так, что собственная Николая тьма приходила в немалое волнение.
— Пришлось заниматься. Конечно, мне говорили, что связался Андрюшенька с нехорошими людьми. И случалось его… выручать, но вот одно дело слышать, другое — видеть, во что он превратился. И ничтожество ничтожеству рознь, деточка.
Пришли.
Николай ощутил это раньше, чем по взмаху стариковской руки закружили листья. Под листьями обнаружился камень того древнего вида, который разом пробуждает мысли о нехорошем.
— Становитесь. И не надо трястись, дурного не случится. Иначе в храм не попасть, — старик махнул рукой.
На камень уместились, правда, теперь Потемкин стоял близко, на расстоянии вытянутой руки. От него остро пахло смертью и болью, и тьма отползла, признаваясь в собственной слабости.
А ведь он… не просто старик.
Сколько ему?
Сотня лет? Больше?
Или, наоборот, меньше? Проклятье. Никогда-то Николай подобным не интересовался. А теперь вдруг вперился взглядом в это изрезанное морщинами лицо, пытаясь угадать возраст.
Не вышло.
Зато камень полыхнул силой и… они провалились. То есть, это походило на падение, но им не являлось. Будто дрогнула, полетела вниз кабина невидимого лифта, остановившись где-то там, в глубине.
В пещере.
Огромной пещере, освещенной факелами.
— Вот и прибыли… вы, детоньки, оглядитесь… а я… Алексашка! — громкий голос заполнил пространство. — Ты где, поганец? Иди с сестрой поздоровайся. Никакого воспитания!
Алексашка Потемкин выглядел… измученным.
Истощенным.
И тьма его уже не была тьмой, скорее серым туманом, рваным облаком, окутывавшим фигуру.
— Вот… обнимитесь.
— Воздержусь, — сказала Маруся. — Извините.
— Ничего… будет еще время, попривыкнете. Так вот, этот дурак и рассказал мне, что случился у него романчик, да ладно бы только он, но привел оный роман к последствиям, которых нормальные люди избегают, озаботившись применением специальных средств. Что денег он девице дал да и забыл о ней на пару лет. А после она возникла вдруг и попросила помочь. Дар у дитяти пробудился, да ранний, сильный. С таким непросто сладить. И этот идиот вместо того, чтобы прийти да покаяться, решил дар запечатать.
Старик укоризненно покачал головой.
А Николай огляделся.
Пещера… определенно искусственного происхождения. Слишком уж правильная она. Два круга, смыкающиеся друг с другом. Первый — метров сорок в диаметре.
Гладкие стены.
Ниши… но пустые. Факелы, закрепленные между нишами, подчеркивают эту пустоту. Что там стояло? Статуи? На полу остались камни, но немного, то ли изначально статуи убрали, то ли разбили, а камни выбросили, приводя храм… в порядок?
Относительный.
Пол гладкий, выложен плитами, но подогнаны они друг к другу весьма плотно. И знаки, высеченные на камне, уцелели. Эти знаки складывались в сложный рисунок, отдельные элементы которого были вполне узнаваемы, но вот общий смысл ускользал.
Николай отметил и алатырный камень. Темный, гладкий, огромный, на таком не то что одного — дюжину человек уложить можно. По краям камня виднелись русла дорожек для стока крови, которые уходили в пол. И… кому бы ни был храм посвящен, божество явно не относилось к добрым.
Впрочем, иначе тьма не чувствовала бы себя в этом месте столь спокойно.
— Запечатал… я сам смотрел. Хорошие печати. Крепкие. Чудом ты выжила, — сказал старик, усмехаясь.
Вторая пещера, тоже круглая, примыкающая к первой, терялась в сумраке.
— Вы… меня нашли?
— Как было не найти. Должен же был я поглядеть, авось бы и вышел толк.
— И как? — спросила Маруся с вызовом.
— Решил, что не выживешь… оно, конечно, жаль, да только печать он поставил намертво. И знал, поганец, что творит. А уж что старуха твоя да жрица способ нашли, так то повезло…
— То есть, вы… вы знали, где я?
— Знал.
— И… кто я?
— Тоже знал… браслетик-то твоя матушка приметный весьма отдала. Андрюшке. А этот дебил им с людишками расплатился дрянными. И те людишки подсказали, что наверняка иные есть украшеньица. Вот и порешил он их вытряхнуть. Деньжат ему было обещано немало, да…
— И… где они?
— А то мне неведомо. Может, в ирии, но что-то сомневаюсь. Скорее уж огненная бездна сожрала, — сказал Потемкин.
За алтарем обнаружился Синюхин, правда, в жреческом облачении был он непривычно серьезным, вот Николай не сразу и узнал.
— Вы их…
— Во-первых, я не мог допустить, чтобы имя Потемкиных изваляли в грязи. Твой отец переступил черту. И был наказан. Но наказал его я.
Алексашка Потемкин отчетливо вздрогнул.
— Вот он скажет, — кривой палец ткнулся в его плечо. И Потемкин вздрогнул снова. Но кивнул. — А уж ту-то погань… решили, что вытянут украшения. Опоили матушку твою. Допрашивать начали. А девка боевой оказалась. Ну и зашибли ненароком, придурки. Знал бы…
— Сами бы допросили?
— Зачем? — он глянул на Николая снисходительно. — Сила, она, конечно, хороша, но порой вопрос можно решить иначе. Я бы тебя признал. И ей бы положил что содержание, что… нашел бы, чем привязать к семье. Девочка, вон, толковенькая была. Это она с Андрюшкою ошиблась. А уж там, глядишь, и пришли бы драгоценности сами, с тобой ли, или благодарностью.
А ведь у него вполне могло бы получиться.
Он ведь и не похож на чудовище. Он умеет казаться если не милым, то внушающим доверие. И матери Марусиной внушил бы. Опутал бы её, обласкал. А там уж…
— Все было бы куда проще.
— Почему… почему вы просто их не забрали? — спросила Маруся, глядя в белесые глаза. — Вы ведь знали, у кого они хранятся…
На этот вопрос у Николая ответ имелся:
— А еще знал, где хранится кое-что куда более ценное. Но это ценное не далось бы ему в руки, верно? И вы решили подождать еще немного. Погодить. Посмотреть, что получится. Благо, ваш сын вынудил хранителей действовать. И сила Маруси уходила к артефакту, его пробуждая и… привязывая, так?
— Умненький.
Старик вздохнул.
— Вот почему одним и дети умные, и внуки сообразительные, а другим по жизни маяться со всякой… неучью.
Николаев хмыкнул.
— И теперь вы хотите, чтобы она не просто отдала вам артефакт, но чтобы сменила привязку?
Старик склонил голову.
— Вы отдаете себе отчет, сколько понадобится… силы.
И крови.
Тьма, она ведь не поддастся на уговоры. И только потому еще он, Николаев, жив. Как жива и Маруся. Стоит, прикрывает ладошкой древний артефакт, а тот затаился.
Выжидает.
Древние артефакты — они такие.
Старик же прищурился. И… стало очевидно: отдает. И потому-то не спешил, готовился, выбирал… место, людей… с местом вот еще не понятно.
— А храм этот, — Николай огляделся. — Он здесь давно?
Показалось, что старик промолчит. Но нет, усмехнулся, очевидно, довольный тем, что соступили со скользкой темы, и ответил.
— Так… всегда был, испокон, считай, веков. Только вот ныне укрыли его, спрятали от людей. Да силу не удержишь. Некогда моя прапрабабка писала о «месте чудесном, исполненном темной силы, каковую след поставить во служение». Да и не она одна, но вот… забылось, потерялось. И нашлось. Ко времени. Все, что ни случается, оно ко времени… а времени уже, почитай, не осталось. Полночь давно минула, рассвет скоро… это неправда, что ночь — лучшее время для жертвоприношений. Перед рассветом самое оно, когда грань меж мирами истончается.
Он замолчал, задумался, уставившись в одну точку. Правда, прежде чем Николай успел прикинуть, сумеет ли свернуть старику шею, очнулся.
— Так-то… теперь все просто… осталось малое. Сменить привязку.
— И… что надо делать? — тихо спросила Маруся, поглядев с такой надеждой, что стало неудобно. Николай бы… он бы помог, если бы знал, что делать.
А он понятия не имел.
И стоял дурак дураком. С карамелькой в кармане.
— Ничего-то сложного. Все-то за тебя сделают…
— Жертвы принесут, — тихо сказал Николай. — Им нужна сила. Много силы. Темной. И потому они будут приносить жертвы. В месте, где и в былые времена приносили жертвы…
— Не только в былые, — отмахнулся старик. — Он ведь действует. Просто… о том вспоминать не принято.
Пусть так.
— Жертвы?
— А без них никуда… сила нужна. Ты эту силу возьмешь и направишь, а после прикажешь ему признать нового хозяина.
— А… если откажусь?
— Тогда… — улыбка старика сделалась пренепреятною. — Это сделают за тебя. Жертв понадобится больше, раза в два… а твоя тетка с её щенком первыми пойдут.
Маруся сглотнула.
— Не разочаровывай меня, девочка, — добавил старик. — Чревато…