Глава 55 Где все идет не совсем по плану
…при выбрасывании хлама главное не начать его рассматривать.
В общем, Беломир еще когда понял, что любая военная ли, спасательная ли операция, сколь бы хорошо ни была она разработана, рано или поздно превращается в хаос. И задача тех, кто планирует операцию, сделать так, чтобы момент этого хаоса наступил как можно позже.
Получалось не всегда.
Он сунул палец в ухо и поскреб внутри. В голове чесалось, причем было ощущение, что зудит именно череп и именно изнутри. Наверное, в былые времена Беломир даже обеспокоился бы этаким престранным явлением. Но теперь лишь сунул палец в ухо и огляделся.
А старый приятель икнул и сказал:
— Извини, но… ты ведь будешь сопротивляться.
После слов этих в плечо воткнулась игла, причем хорошо вошла, в мягкие ткани. Беломир оглянулся. Надо же, нежить, а как ловко с уколами управляется. В больничке, небось, цены бы не было.
— Блокиратор? — по телу прокатилась волна слабости.
Прокатилась и…
— Так надо, — Потемкин отвел взгляд, а после, шагнув ближе, пусть и с опаскою — и правильно, желание свернуть этому поганцу шею было почти непреодолимым, добавил: — Дед велел…
А потом исчез, оставивши Беломира наедине со жрицей.
Как, наедине… в сопровождении дюжины военных, причем не со шприцами, но с автоматами. Дернешься и мигом словишь полное упокоение.
На упокоение Беломир готов не был.
Но руку поднял, поскреб плечо.
— И что дальше? — поинтересовался он у жрицы, которая разглядывала руку. Клятву она принесла и, что характерно, на крови, которая теперь сочилась из тонкого пореза. — Дай сюда, а то истечешь еще…
Платка не нашлось, но от майки кусок оторвался.
Правда, майка была не слишком чистой, но лучше так, чем глядеть, как кровь льется.
— Ей не нравятся эти люди, — сказала жрица и посмотрела светлыми ясными глазами. Будь Беломир помоложе, он бы непременно в них провалился и утонул бы.
— Это хорошо или плохо?
— Смотря для кого.
…цель Беломир увидел сразу. И понял, что будет крайне непросто добраться до горла вот этого старика, обманчиво немощного, ковыляющего с видом таким, что было не понятно, как он вовсе на ногах держится. Старик волочил ноги, громко шаркал и… глядел превнимательно.
А взгляд холодный.
Характерный такой. За стариком виднелся бледный Потемкин и не менее бледный племянничек, а уж за ним и ведьма, которая, кажется, ведьмою быть перестала.
Момент хаоса определенно близился.
— Привет, дедуля, — сказал Беломир, перевязывая рану жрицы тряпкою. — Обнял бы на радостях, да вот, боюсь, поймут неправильно.
— Все дуришь?
— А что еще делать? — Беломир погладил ладонь.
И жрица покачала головой. То есть… ну да, глупо было бы вот так… а выходит, что не всю дрянь из крови-то вычистили. Или въедливой она оказалось, или… тело изменилось?
Беломир никогда-то не вникал в подобные тонкости. И ныне не станет.
— Так… мне тут баили, что мы родня, если по матушке… не обнимешь внучка?
Не обнимет.
И близко не подойдет. Старый. Опытный зверь. Точно знает, какое расстояние безопасно. И те, что за спиной Беломира стоят, напряглись. Одно неверное движение и… пуля его если и остановит, то не сразу.
Влажные пальцы сжали руку, успокаивая.
Не время.
Не сейчас.
А когда? Глядишь, шею свернуть и… все развалится. Алексашка, поганец этакий, стоит за дедовым плечом. И вид совершенно несчастный. Сам сгорбился, скукожился, сделавшись на десяток лет старше. А ведь и вправду… вон, седина даже на висках пробивается. Морщины. Будто не молодой парень, а…
Додумать не успел.
— Жрица.
— Где моя матушка? — спокойно поинтересовалась жрица.
— Там… спит. Упертая. Отказалась сотрудничать. А Потемкиным не отказывают… чревато. Но ты, вижу, куда как благоразумней. И правильно, деточка… с Потемкиными лучше дружить.
Губы расползлись в усмешке.
А где-то там, в глубинах пещеры, ухнул выстрел и… и что-то еще случилось, но Беломир так и не понял, что именно. Стало будто бы жарче.
И старик дернулся.
Обернулся… махнул рукой, отпуская часть гвардии.
— А ты всех внуков жрешь или только избранных? — поинтересовался Беломир нарочито громко. Что бы там ни происходило, оно происходило явно не по плану.
И это хорошо.
— Алексашка вон скоро закончится… в нем и силенок-то на самом донышке осталось. Ты, наверное, точно так же отца его выпил… и, Алексашка, он тебе не дед. Прадед или прапрадед, тут точно сказать не рискну, главное, что живет эта тварь давно. Куда больше срока, богами людям отведенного.
Тишина.
Больше не стреляют и… и нет, что-то происходит. Это Беломир ощущал по движению силы, которую ныне воспринимал остро, будто… шкуру с него сняли.
Может, и вправду сняли.
Но ощущал.
А еще знал, что не только он. Дернулся было Алексашка и застыл, склонил голову, втянул в плечи. Повел головой мертвец за спиной хозяина, но, не получивши приказа, замер. А вот старик… слишком давно он жил, слишком давно тянул силу, вот и утратил способность её чуять.
Хорошо.
Чем больше хаоса, тем выше шансы выжить. Ну… или спасти кого-нибудь.
— Только ничто не дается даром. Вот и он, чтобы жить, убивает. Своих детей. Как есть чудовище. Сперва, наверное, совесть мучила. Немного. После он убедил, что достоин. Или что полезнее никчемных отпрысков… так ведь?
Сколько ненависти во взгляде. И странно, что Беломиру до сих пор рот не заткнули. Но раз не заткнули, надо пользоваться.
— Но правда-то в том, что ты их, одаренных, приближал к себе, а после силу тянул. Вот и выходили… если из одаренного силу вытянуть, он болеть станет. Телесно ли, разумом ли, главное, что не проходит такое бесследно. И с каждым поколением, главное, силы все меньше и меньше… правда, Алексашка?
— Я…
— Первым пойдешь, — сказал старик, разворачиваясь. — И этим скажи, чтоб порядок навели, а то ишь… вздумали геройствовать.
Беломир хотел сказать что-то, но ударили.
Сзади.
По голове.
Больно! Он оборачиваться начал, готовый дать отпор, да второй удар свалил с ног. А остальных Беломир уже не почувствовал.
Наверное, к счастью.
Поперек тропы встал старик.
Сухой.
Седой.
Изможденный. Он возник из ниоткуда и усмехнулся гнилыми зубами. А потом набрал воздуху и дунул на Олега. Тот устоял. В первый раз. А во второй тропа взяла да и растворилась. И они упали.
Как стояли, так и…
На камень.
Олег только и успел, что подхватить своих женщин, удержать. Тихо выругалась Ирина Владимировна, приземлившись на четыре руки. А давешний старик, который, в отличие от тропы, никуда-то не исчез, сказал:
— Пора.
И загудели, забили барабаны. А следом на плечи навалилась неведомая сила. Она давила, гнула к земле, требовала упасть на колени да смириться с участью.
Нет уж.
Никогда.
Может, он, Олег Красноцветов, и не аристократ, но и не хрен собачий. Устоит. Сумеет. Удержит. Сила давила, сила…
— Не спеши, — сказала Ксения, взяв за руку.
— Обойдутся, — Инга сжала другую, и по крови побежал огонь, а к нему и вода добавилась. И теперь-то Олег сумел поднять голову, сделать вдох, правда…
— Ишь ты… сильны, — старик широко усмехнулся. — Хорошая жертва.
А после руку поднял и будто воздух ею толкнул. От толчка этого Олег повалился на спину, ударившись о камень. И с ним рядом упала Инга.
Зашипела по-змеиному.
Согнулась, скрутилась клубком Ксения… нет уж… он перевернулся на живот.
— Тише ты, оглашенный, — сказала Ирина Владимировна, которая единственная на ногах осталась. — Не по твоим силам мертвец этот.
Сказала и села тихонько.
— Девок пожалей, своей войной до капли выпьешь.
— Нас и так тут… выпьют, — сказала Инга. Говорила она шепотом, да как-то, словно на словах спотыкаясь. Судорожно вздохнула Ксения и… Олег ничего не нашел лучше, как обнять их обеих.
Умрут?
Он бы ладно. Он пожил. И вообще мужик… если бы можно было свою жизнь обменять, Олег бы обменял, не задумываясь. Да только этот, что наблюдает с жадной насмешечкой, к обменам не готов.
Всех сожрет.
И деньги ему предлагать бессмысленно.
…откуда-то из-за спины донесся протяжный вой, который сменился сухим стрекотом выстрелов. Стреляли часто. Стреляли… близко.
Вой сменился рыком.
Визгом.
И старик нахмурился. От этого вдруг стало страшно. И страх заставил Олега сжаться. Захотелось спрятаться, стать ничтожным, незаметным…
— Начинайте, — сказал старик, отвернувшись. И только тогда к Олегу вернулась способность дышать. А следом нахлынул стыд. Он, Красноцветов, полагавший, что не боится никого и ничего, вдруг да…
И тут снова загремели барабаны.
Оленька услышала людей задолго до того, как они появились.
Сперва раздались выстрелы.
Вой.
Эхо шагов. Падение.
— Верещагина! — рыкнул Важен, мотнув гривой, и над нею, белесой, заклубилась сила. — Уходите…
Выстрелы звучали близко, и Оленька подумала, что против автомата с секирой, конечно, можно, но как-то… неразумно, что ли? И обхватив мальчишку, шагнула к стене. Она собиралась исчезнуть в провале, но не успела.
И мальчишка еще дергался.
И…
Она сунула его за спину. Может, конечно, Оленька и совершенно никчемная, как ведьма, но все одно… додумать не успела. В пещере появились люди.
Много людей.
Много людей в черной страшной униформе. И с оружием. Правда, то было каким-то… не таким.
Взревел Важен, припадая к земле. Длинный хвост хлестанул по бокам и… он взвился в прыжке. Рявкнул выстрел. И… Важен рухнул.
— Тихо, — велела Оленька, прижимая мальчишку к стене. И сама закрыла глаза, как в детстве, когда закрытые глаза да еще одеяло — единственный способ спрятаться от того, кто живет под кроватью.
Важен успел приземлиться.
И клыки его сомкнулись на чьем-то горле… а ведь маменька говорила, что экспедиция недалекая, совершенно безопасная…
…запахло кровью. И снова выстрелы, но… какие-то все равно неправильные.
Из-за игл.
Важен ощетинился ими. И… и качнулся.
Попробовал устоять на ногах. Оскалился. Зарычал, заставив этих, в форме, отступить. Но все-таки рухнул.
Судорожно выдохнул мальчишка.
Да и сама Оленька стиснула секиру. Она… что она? Одна, против автоматчиков. И… и их нет. Их здесь просто-напросто нет… ушли. Куда? Не известно. Главное, что… их нет.
Она повторяла это раз за разом, изо всех сил представляя, что пещера пуста. И… получилось?
— Бери его.
— Здоровый, зверюга… не очнется?
— Да в него столько всадили…
— Мало ли, в тех вон тоже всадили. Умник обещал, что нескоро очухаются, а вон как получилось.
— С умника спросят. А ты свою работу делай. Волоки. Дело начинается.
Какое?
Не важно. Главное, что их нет. Ни Оленьки, ни…
— Хозяин велел мальчишку найти…
— И где его искать?
Мальчишка застыл, верно, сообразив, что их не видят. Вот и хорошо, вот пусть и не видят… их тут вообще нет. Сейчас эти, в форме, уйдут, и Оленька… Оленька что-нибудь придумает.
Постарается.
— Где-нибудь ищи. Не стоит злить господина…
И убрались.
И… выходит, дыры в стене тоже не заметили? Хотя, конечно, в пещере темно, а они с факелами. От факелов света не так и много. Выходит… ерунда какая-то выходит.
Некоторое время Оленька просто стояла, пока её не пихнули в спину.
— Идем? — спросил мальчишка.
— Идем, — Оленька подумала, что от стояния и вправду толку немного. И шагнула к провалу.
— Ты куда?
— Туда, — она указала. — Там общий коридор.
— Тогда ладно, — почему-то показалось, что у этого мальчишки свои планы имеются. Но в дыру он проскользнул, что ящерка. И Оленьке пришлось поторопиться, чтобы за ним успеть.
Успела.
И вновь, оказавшись в коридоре, огляделась.
— А дальше куда? — мальчишка приплясывал.
— Понятия не имею, — вынуждена была признать Оленька. — Тут он по кругу идет. А как наружу — не знаю.
— Нам наружу и не надо, — мальчишка бодро зашагал вперед.
Сообразительный. И про дырки догадался. Вон, у каждой задерживается и смотрит. Оленька тоже смотрит, только… людей с оружием очень много. И ей со всеми не справиться, даже если вдруг случится у неё помрачнение рассудка, потянет в бой.
Пока не тянуло.
Секира и та примолкла, словно в раздумьях.
— Послушай… — она с трудом поспевала за мальчиком. — Наш единственный шанс — позвать на помощь.
— Кого?
— Кого-нибудь! Не знаю… я… там позвонить ведь можно! Наверху. В полицию.
— Ага… лег твой телефончик. Знаешь, какая тут силища? Точно всю электронику вынесло, — и добавил пару слов из тех, которые детям знать не положено.
Оленька возмутилась.
И затрещину отвесила.
— Ты чего дерешься?!
— А ты чего ругаешься. И… тише, если мы их слышим, то и они нас.
— Пускай! — мальчишка насупился. — Нам все равно их надо… одолеть.
И сказал это как-то грустно, безнадежно.
— Можно подняться, дойти до деревни. В теории она недалеко быть должна. А там позвонить в полицию…
— И пока они доедут, тут трупы одни останутся, — мальчишка вздохнул и обнял себя. — Я… не знаю, что делать.
— И я, — сказала Оленька.
— Тогда пошли. Потом, глядишь, и придумается. Главного найти надо. Если убить главного, то остальные разбегутся. Должны. В кино так.
— Ну если в кино, — Оленька неожиданно для себя улыбнулась. И успокоилась. Мальчишка прав. Пока они бегать станут, живых здесь не останется.
Это она чувствовала ясно.
Как и то, что происходящее совершенно не нравилось храму. И он, храм, желал, чтобы Оленька… что? Остановила? Сотню профессиональных бойцов одной секирой?
Ладно, сотни здесь нет, но и того, что есть, хватит сполна.
А она не боец!
У нее даже по физкультуре отметка вымучена деканом, а не собственными Оленькиными заслугами. Она всхлипнула, до того жалко себя стало, да еще и перспектива героической гибели нарисовалась, не добавляющая душевного оптимизма.
Мальчишка погладил Оленьку по руке и сказал:
— Может… ты за помощью иди, а я воевать?
— Не хватало, — Оленька слезинку смахнула. Чтобы она, Оленька Верещагина, бегала, когда какой-то пацан деревенский… нет уж. Дюжина, сотня, но… у нее доспех.
Секира.
И острое желание кого-нибудь убить.
— Идем, — сказала Оленька и решительно зашагала вперед. Если что-то и будет происходить, то в жертвенном зале. А стало быть, им туда.