Глава 56 В которой приближается точка хаоса
Перед тем как ловить ртом снежинки, убедись, что все птицы улетели на юг.
На Ингу смотрели.
Кто-то огромный и… ласковый. Как мама. Конечно. Так мама смотрела, когда сидела на краю кровати. И еще волосы гладила. И уговаривала закрыть глаза. Инга и закрывала, но не до конца. Она за мамой подглядывала, а та…
…мамы больше нет.
Но есть бабушка.
И дочка.
Будет.
Если у Инги получится выжить. А ей очень хочется выжить. Чтобы уехать туда, где залитый солнцем луг, и белый камень, и пахнет летом, всегда летом, даже в самый разгар зимы. Где бабушка собирает колосья, чтобы перехватить их лентой.
Где…
Теплая ладонь коснулась волос.
— Мама, — шепнула Инга. — Мамочка… мамочка, я столько глупостей наделала, если бы ты знала.
Она знала, та, что смотрела на Ингу.
Та, которой быть не могло в подобном месте. Слишком много тьмы. Слишком много крови. Слишком…
…тьма не способна существовать без света, как и он утратит свою суть без тьмы. Основа основ.
Бабушкин голос.
Бабушкин гребень скользит по волосам, и от каждого прикосновения становится легче, будто крылья за спиной вырастают. А и вправду… только их никто-то, кроме Инги, не видит.
Пока.
Она открыла глаза, уже совершенно спокойная.
Знающая.
Пожалуй, именно это и отличало их с бабушкой от прочих людей. Да еще сила. Здесь… пусть будет… если тьмы без света не бывает, то тьмы изрядно собралось. Инга же не против побыть для неё светом.
Для всех.
А людей прибавлялось.
Сперва пещеру окружили автоматчики в черной форме, глядеть на которую было неприятно, и Инга не глядела. Только… все равно получалось. Вот тащат огромную тушу зверя… медведь?
— Папа! — всхлипнула Ксения, готовая сорваться с места, но Олег удержал.
И правильно.
Эти, с оружием, боятся. И злые от своего страха. Еще ударят девочку ни за что ни про что.
— Он живой, — сказала Инга. — Спит только.
…и та, другая медведица, что в пещере с ними обернулась. И еще оборотни… волки. То есть, весьма условные волки, ибо в природе не бывает зверей подобного размера.
— Они… тоже спят?
— Скорее уж парализованы, — это произнесла старуха, что держалась рядом. — Зелье какое-то… видишь, и обличье не сменили.
И головой покачала.
— Но живы? — успокоившись, уточнила Ксения.
— Живы, — Инга могла ей ответить.
…и остальные.
Людей добавлялось. И все они, в отличие от них, спали.
— Это же… Марусина тетя! — воскликнула Ксения и подалась вперед, но Красноцветов снова её удержал. — А Васятка? Васятка где…
— Это кто?
— Брат Маруси. Он… он ребенок совсем!
Детей не было. Инга покрутила головой и, убедившись, что никого-то из детей не видит, сказала:
— Наверное, не здесь.
И хорошо.
А еще хорошо, что тела складывают кучно.
— А эти почему не спят? — поинтересовался нехороший человечек в алом облачении.
— Так… смирные? — предположил автоматчик, вперившись в Ингу взглядом. И она поспешно закивала, сгорбилась, затряслась, всячески демонстрируя ужас.
Верно, получилось, если человечек махнул рукой:
— Ладно, с них и начнем… а потом подносите по одному. И тела убирайте. Постарайтесь не создавать заторов…
— С-скотина, — сказал в спину автоматчик, а Инга согласилась, что, возможно, он прав.
А еще подумала, что самому автоматчику категорически не нравится происходящее. Что он, конечно, привык подчиняться, но сейчас в душе его крепли сомнения.
И страх.
Он знал, что ни ему, ни кому-то еще не позволено будет покинуть пещеру. Как знал, что выбор стоит между смертью тихой и смертью болезненной.
Инга вздохнула.
Матушка всегда-то умела людей понимать. И принимать. А вот у Инги этого не было. Во всяком случае, жалости она не испытывала.
— Нам… надо ближе туда, — она указала на камень, что виднелся в отдалении.
Встав на четвереньки, Инга поползла. Пробираться приходилось по телам, что лежали плотно, иные вовсе кучей. За ней наблюдали.
Красноцветов, который точно не хотел ближе к алтарю. Чуял его, пусть и спящего.
Ксения.
Автоматчик… отвернувшийся в другую сторону. Что ж, пусть так. Спасибо.
Инга все-таки добралась до края тел, именно затем, чтобы увидеть.
Эта часть зала будто возвышалась над другой. Пять ступеней всего, а будто путь на отвесную стену обрыва.
Над обрывом клубится сила. Темная. Растревоженная. Будто рой подняли. Инге жутко от того, что она видит. Но только она? Остальные чувствуют.
Люди.
И ежатся. И…
Кого-то подняли, потащили к алтарному камню, что пил горячий свет факелов. Положили. Растянули. И барабаны застучали быстрее, нервозней.
Мамочки…
Беломир отключился.
В какой-то момент. Правда, не сказать, чтобы надолго. Когда он пришел в себя, то понял, что жив. И совсем даже не обрадовался. Ныли ребра. И почки, кажется, тоже отбили. И все тело по ощущениям было чужим, переломанным. Но руки шевелились. Ноги тоже.
Достаточно.
Его вздернули.
Потащили. Кинули спиной на камень. Он хотел было сказать, что действовать надо мягче, но потом подумал, что не стоит. Все одно уже недолго осталось.
Руки захлестнули цепи, что характерно, тоже новые, блестящие. Непользованные. Но крепкие. Он подергал одну так, порядка ради, ибо приличной жертве положено вырываться и взывать о помощи.
На худой конец — о справедливости.
— Ишь ты, — восхитился кто-то. — Крепкий мужик.
— Отходите, — велели ему, и над головой Беломира возникла тень. Он голову и задрал, решив, что теперь можно, на алтаре бить не должны, как-то оно неуважительно по отношению к тому, кому жертву приносят. Тень превратилась в знакомого типа.
Как его… Синюхин.
И ведь, главное, он сразу Беломиру не понравился. Прямо-таки до скрипа в зубах и острого желания набить морду. Беломир решил, что если выживет, то больше не будет отказывать себе в малых удовольствиях.
Синюхин затянул какое-то заклятье.
На редкость занудное заклятье, и читает он его… неправильно? А это Беломиру откуда известно? И главное, ведь язык смутно знаком, но ощущение неправильности… будто фальшивит, что ли? Точно фальшивит, засранец этакий.
Обидно.
Тут жертвоприношение века, а они не подготовились.
— Фальшивишь, — сказал Беломир, и Синюхин споткнулся.
— Господин, может, его… — вмешался в беседу кто-то третий.
— Не стоит, — махнул рукой Потемкин-старший, который и человеком-то не выглядел.
И не выглядел.
И не был.
Это открытие уже не удивило. Верно, Беломир окончательно потерял способность удивляться. Просто сделал в памяти отметку.
— Так фальшивит же! — громче возмутился Беломир.
— Замолчи! — в бок пихнули.
— Неуважительно, между прочим…
— Да я… — Синюхин задохнулся от возмущения. — Я годы практиковался в старом языке.
А, вот в чем дело. Старый язык… да он слово через два правильно произносит. Кто его вообще учил? И учил ли? Язык холмов в университете не преподают.
— Кажется, ваш черед, госпожа жрица, — сказал с насмешечкою старик, который… точно знал, что так будет.
Хитрый старый… не лис. Лисы — животные приличные. А на этого и слов-то нужных не подобрать.
— Да я… я…
— Отойди, — жрица поднялась к алтарю и, склонившись над ним, провела ладонями по лицу. От прикосновения её обдало жаром, и кровь будто вскипела.
Не только кровь.
Дышать стало тяжко, будто каменная плита упала на грудь. Но тяжесть будто исчезла. И жрица тихо произнесла:
— Верь нам.
Верит.
В конце концов, что еще делать остается? Цепи разорвать и в бой? С цепями Беломир справится. Силу свою он чуял, как и то, что рано…
Для чего?
Она же завела песню. И на сей раз слова ложились древним узором, восхваляя ту, что некогда ступила на эти земли, обагрив их кровью.
Она не сама пришла. Её привезли люди.
Когда?
Давно. Пусть не на заре мира, но во времена столь далекие, что и песен о них не осталось. Те люди бежали. Но и в беге этом не забывали о той, которая была им…
Богиней?
И матерью. Кровь от крови. Слово от слова. Сила от силы.
Взлетели тонкие руки, сжимая узкую полосу клинка. А ведь красиво. Настолько красиво, что глаз не отвесть. Беломир и не отводит. Умирать не страшно. Он знает. Он уже пробовал. Жалко только… не себя. Сестрицу. Загорюет. И племяшки.
Отец опять же.
Он, конечно, та еще сволочь, но ведь отец. И…
Клинок вонзился в грудь. Сделанный из черного камня, того, который плавили в первородном огне драконы, он был тонок и остр.
Кто-то выдохнул. Кто-то, кажется, всхлипнул. Зря. Умирать не страшно. Страшно бросать их вот так… кто защитит? И жрицу тоже. Молоденькая совсем. Клятву опять же дала. Понять можно. Гражданская. Кто бы не дал? Кто бы выбрал не своих близких, а какого-то сомнительного…
А она стоит, улыбается.
И кровь еще кипит в груди. Но не больно почему-то. Совершенно не больно. Только цепи мешают. Беломир их и стряхнул. Чтобы Бестужевы да в цепях умирали? Не бывать такому.
Он выпустил силу. И проклятое железо разлетелось на осколки.
Беломир сел.
И вдохнул. Неудобно. В груди что-то мешает, но…
— Не трогай, — сказала жрица.
Он и не стал. Нож? Пускай себе. И хорошо, и правильно. Только на краю так бывает, что сила раскрывается в полной мере. Так вот, наверное, чувствовал себя Сашка, выпуская ледяную бурю. Сашка справился. И у Беломира выйдет.
С раскрытых ладоней хлынула стужа.
Полетела.
Завыла.
Закружила. И кто-то потрясенный охнул… а кто-то, наверное, тоже потрясенный, нажал на спусковой крючок. Звук выстрела пробился сквозь вой ветра.
Плохо.
Гражданские тут. И жрица. Беломир дернул плечом, сосредоточился… металл не любит холода. Становится на диво хрупким. Вот так, пусть и превратится в лед.
А потом…
Он шагнул навстречу тому, кого собирался убить. И даже, что характерно, угрызений совести не испытывал. С совестью у Беломира давно уж свои отношения сложились.
А старик, осклабившись, шагнул навстречу.
— Силен.
Это Беломир прочитал по губам. И согласился. Он и вправду силен. А теперь вот силой делится. Ему, если подумать, силы не жаль. И когда вокруг старика заклубилась тьма, на пути её встала стена из полупрозрачного льда.
Только…
Тьмы было так много.
Она исходила из тощего тела, выплескивалась, сочилась, собиралась на полу темной лужей. И голос жрицы, которая продолжила читать заклятье, звенел сквозь вой рукотворного ветра.
Все стало понятно.
Жертва будет принесена, но… осталось решить, кто станет жертвой.
Беломир осклабился.
А старик ответил оскалом. Он точно знал, что сильнее. Что ж, это знание многих подводило.
Олег понял, что не зря не любил магов. Вот, если подумать, какому нормальному человеку придет в голову жертвоприношение устраивать?
Храм этот опять же.
Силы тянет. И страшно. Самому себе стоит признать — он, Олег Красноцветов, полагавший себя бесстрашным, ныне дрожит и готов зубами в руку вцепиться, чтобы от ужаса не заорать.
Ведьмак?
Ведьмаки ничто, а маги… одного вон в жертву принесли. Олег сам видел, как Калина в грудь его клинок вогнала. И еще подумал, что по-хорошему это ему на алтаре лежать надобно. Подумал. Содрогнулся. Порадовался, правда, недолго, потому как стало очевидно, что их всех тут ожидает. Ну а потом все пошло не так.
Неправильно.
Сперва жертва вместо того, чтобы умереть в мучениях, просто стряхнула цепи и поднялась. Причем с клинком в груди. Вспомнилось аккурат, что тетка поговаривала, будто ведьмакам во времена прежние головы отрезали перед тем, как хоронить. Ему это тогда глупостью казалось, байками, а выходит, что не зря отрезали.
Без головы с алтаря подняться куда как сложнее.
И главное, стоит маг, усмехается, покачивается слегка. А над ним сила клубится, белая, ледяная. Олег залюбовался бы, да сила выплеснулась, потянула стужей, накрыла льдом всю-то пещеру. И камень подернуло сединой изморози.
Стало холодно.
Так холодно, что зубы смерзлись. И не только ему. Что люди, что звери, лежащие, инеем покрылись.
Кто-то выстрелил.
В мага.
Идиот. Надо было сразу голову… мысль засела. Крепко так засела. И Олег пытался от неё отделаться, а не получалось. Не мысль — заноза. И вот как с ней быть?
Он обнял девчонок.
Прижал к себе.
И пополз к медведю. Тот большой. Горячий. И с шубой. В шубе, глядишь, не заледенеют. Снова хлопнул выстрел. А потом оружие рассыпалось серебряными искрами. Этого Олег видеть не мог, но все одно видел. Что тоже было донельзя странно.
Конечно.
Металл на холоде становится хрупким. Часы вот руку обожгли. Дорогущие, но металл… и Олег успел содрать, кажется, вместе с прилипшей к ним кожей. Но кожа — малая цена. Кто-то из автоматчиков вон оружие бросил, на колени упал и покатился с воем.
Да что тут вообще…
Не важно.
Главное, что магов Олег, выходит, не зря недолюбливал. Особенно дворян. Он добрался-таки до лежащего медведя, который не подавал признаков жизни, и поспешно затолкал куда-то под лапу Ксению. Она и пискнуть не успела. Инге тоже место нашлось, медведь-то был огромный. Только она, укрывшись, схватила Олега за руку.
— Он не справится!
Кто? А…
— Надо… помочь.
Взревел ветер.
Разве возможна буря в пещере? Выходит, что возможна. Стены вон белые, слюдяные стали. И пол. И, кажется, сам Олег. Лицо вон все закаменело. Он даже потрогал, убеждаясь, что кожу покрыл панцирь льда. Помочь…
— Надо… у меня сила есть. И у тебя… если не поможем…
…тьма пожрет бурю.
Тьмы вон много.
Тьма… она расползается гнилым пятном, портит такую красивую смертельную белизну.
— Как? — у Олега получилось перекричать рев ветра. И он захлебнулся кашлем. Кажется, даже если победит добро, хотя он не слишком понимал, что здесь можно считать добром, Олег не выживет.
И пускай.
Он согласен. Главное…
Он повернулся лицом к буре. И поднялся, опираясь на лобастую башку зверя. И… и руки вытянул. Сила? Жаль расставаться, но… глядишь, тот, другой, в жертву никого приносить не станет.
И вообще…
Олег сделал глубокий вдох. Не получилось из него ведьмака. И хрен бы с ним, да… выдох. Ветер воет. Тьма ползет. Буря… силу буре… вот так, вплетая по нитям, подкармливая с ладони. Ладони заледенели. И пальцы синюшные, смотреть страшно. Правда, еще страшнее смотреть туда, где тьма сражается со снегом. Так что… Олег просто покормит бурю.
На плечо легла узкая горячая ладонь.
— Ты… куда… вылезла…
Злости на этих баб не хватает. Сидела бы под медведем, глядишь…
— Не пыхти, Красноцветов, — ответила Инга. — Один не справишься. А вместе… она поможет. Ей… не нравится, когда вот так.
Кто?
А какая разница, главное, что в Олега хлынул поток горячей силы, текучей и… вода и пламень? Получается лавовый поток.
— Концентрируй и направляй!
Легко сказать. Он бы и готов, да не умеет. Его, между прочим, не учили и… сила собиралась внутри, под сердцем, огненным клубком, новорожденною бурей, которой надо дать окрепнуть. А получится ли? Получится, если Олег потерпит.
Он и терпит. Стиснул зубы. Держится. Не позволяет огню вырваться на волю. Вдох и выдох. Вдох… хрустит лед, а тьма подбирается ближе. И тот, уродливого вида старик, хохочет. Так заливисто, так…
Хрена ему…
Огненная буря раскрывает крылья, и Олег только и успевает, что крикнуть:
— Ложись.
А потом буря обретает собственную жизнь.