Глава 57 Где наступает время подвига
Детство — та чудесная пора, когда бежишь в кровать из туалета и радуешься, что тебя никто не съел.
Оленька едва успевала за мальчишкой. Нет уж, у нее собственных детей не будет. Они… непослушные. Юркие. Наглые. И еще с вечными соплями. И теперь вот, остановившись, Васятка прильнул к стене, уставился в дыру. И дыхание-то задержал.
А за стеной что-то происходило.
Что-то до крайности нехорошее. Оленька чувствовала. Она, может, и не слишком умная, зато вот чувствовала все распрекрасно! И то, нехорошее, оно угрожало храму.
Месту.
Оленька сделала глубокий вдох, чувствуя, как поднимается что-то изнутри, такое непонятное, дурное и даже пугающее. А потом сказала:
— Отойди-ка!
Может, секира изначально была предназначена совсем для иного, но стены она крушила преотличнейшим образом. Стоило ударить, и вот уже стена осыпалась. В лицо пахнуло сперва холодом, потом жаром, а потом…
Потом Оленька ощутила, как на плечи падает неимоверная тяжесть, и еще удивилась: потолок-то она не крушила. Потолок-то остался.
А следом за тяжестью вдруг стало спокойно.
Правильно.
И она легким танцующим шагом двинулась туда, где должна была быть — в эпицентр бури.
Я любила кино.
Боевики там. Все взрывается, падает, кипит. Огонь и лава. И… и ничего не понятно, что происходит. Вот и тут полное ощущение, что в боевик попала. Причем не лучшего качества.
Тьма.
И лед. Буря, что кипит вокруг нас, грозя поглотить. А потом утихает, теряя силы, чтобы уступить место иной, которая горячая. И вот уже заледеневшее лицо мое горит. А я… я просто стою.
Смотрю.
И ничего не понимаю.
Надо что-то делать. Помочь как-то… кому и как?
Я сунула руку в карман. Из-за него все! Из-за кровавого камушка, который… который способен… тьма в нем стучится, просится на волю. И сердце отвечает на этот стук. Оно то алым становится, то гаснет, то снова… ну же!
Я твоя хозяйка!
Я… приказываю…
Камень стал нагреваться. Я… приказываю! Я не умею приказывать. Да и по какому праву… кто я? Прапраправнучка Петра? Смешно, даже если так, то той крови во мне капля. Она уже давно размылась другой. И… и тогда мне только остается, что умереть.
Спокойно, Маруся.
Это… это не мои мысли.
Страхи мои, а мысли — нет. И давит на разум, рождает сомнения. Кто?
— Ты? — я поднесла камень к глазам. Он полыхал алым и черным, и, кажется, серым тоже. Он злился. Требовал свободы.
Её же мне обещал.
А еще власть. Невероятную власть над всем сущим. Ибо не было под солнцем мира яви твари такой, чья воля бы устояла перед тьмой первозданной.
Вот, в чем дело.
Он и вправду был жрецом, тот, кто сделал этот камень. Жрецом и отступником, который посмел взять то, что ему не принадлежит. Зачем он так поступил? Понятия не имею. Но теперь я видела истинную тьму, ту, что неподвластна воле человеческой.
Кровь?
Кровь ничто, а тьма вечна. Она была и будет. И не хватит у меня силы воли обуздать «Средоточие тьмы». Но вот…
— Помоги мне, — попросила я шепотом.
И Николаев не стал задавать вопросов. Просто вновь распахнулись за спиной крылья, и ледяные иглы ветра пронзили их, чтобы отступить.
Даже ветер чует родню.
А я… мне… надо только добраться до алтаря. Недалеко ведь, дюжина шагов, если не меньше…
Раз и два.
Старик оборачивается. Его лицо искажает гримаса гнева, напрочь стирая все-то человеческое, что было в этом лице.
Три.
Тьма, потрепанная льдом, встречает вал огня. И факелы слепнут, потому что в пещере становится светло, как днем.
Четыре.
Старик вытягивает руку. Кожа с лица его оползает, плавится жаром, а одежда вспыхивает. Защитные чары не способны устоять перед бурей.
Пять и шесть. Он не чувствует боли. Или превозмогает её? Не знаю… главное, что с плавящихся пальцев его стекает волна силы. И эта волна разрезает что свет, что лед, сплетшиеся в каком-то противоестественном союзе.
Семь.
Он идет ко мне.
Он тянет эти руки. И губы шевелятся. Я даже знаю, что он говорит:
— Дай…
Я держу камень обеими руками.
— Он не твой.
Меня не слышат. Или не понимают. Второе вернее. Но алтарь уже близко. И кровь на нем горит, такая яркая. Кровь не бывает настолько яркой. И мне даже кажется, что меня обманули.
Восемь.
Николай встает за моей спиной, преграждая путь старику. Только… тот сильнее. Много сильнее. И мне бы поспешить, но ноги, что ватные… я иду сквозь воду.
Сквозь силу, которая воде подобна.
Я…
Калина тянет руки навстречу. И в глазах её я вижу слезы. Что за… она никогда-то не плакала. А теперь вот-вот разрыдается. Это неправильно.
Девять.
Осыпается стена. Совершенно беззвучно. Или я просто утратила способность слышать? Возможно. Главное, что я вижу, как стена осыпается, а в пролом выходит… существо.
Еще одно.
Десять.
Оно движется легко, будто танцуя, и вот взлетает секира, катится по полу чья-то голова. Чья? Того существа, которое служило старику.
Не одно.
Воин танцует. И я любуюсь этим танцем. Красиво… и снова не понятно. Идти. Еще пара шагов. Алтарь совсем рядом. Он чистый. Всегда чистый, сколько бы крови не пролилось.
А чужая тьма догоняет.
Она бросается, грозя накрыть темным валом, окутать, опутать, выпить досуха. И мне страшно. Настолько страшно, что я спотыкаюсь. И падаю.
И упала бы, но…
— Васятка?!
Откуда он взялся.
— Вставай, Марусь. Тут битва, а ты валяешься… — сказал Васятка пресерьезно и поднял руки, а потом хлопнул. От хлопка этого задрожали стены, и мне подумалось, что если нас всех тут вдруг засыплет, то это будет вполне даже логично.
Но я встала.
И… я некромант? Если так, то… надо позволить тьме меня защитить. Она слабее, но нам только и нужно, что время… алтарь чуть дальше, чем мне представлялось. Но я иду.
Мы идем.
И под ногами кружится пепел мертвых душ. Поднимайтесь! Волей моей… я не претендую на власть, но я не дойду. Просто-напросто не дойду.
Далеко ведь.
Еще шага три. А за спиной… мне страшно оборачиваться.
— Ну же, Марусь… — Васятка держит, не позволяя мне упасть. А треклятый артефакт пьет силы. И… и пускай. — Ты же сможешь! Мамка огорчится, если не сможешь…
И не только она.
И… я опять споткнулась. Упала. И падая уперлась ладонями в алтарь. Звякнул камень, вырвавшись из руки. А я растянула губы и сказала:
— Тебе, Мора…
С губы сорвалась красная капля и, коснувшись камня, ушла в него. А я… я все-таки потеряла сознание.
Николай понял, что умрет.
Понимание было ясным. А перспектива чудесного спасения весьма отдаленной. Но… это еще не значит, что он сдастся так легко.
Николай сделал вдох, отрешаясь от творящегося вокруг хаоса. Все-таки следовало признать, что некромантия куда более спокойный дар и такого разрушения, как стихии, не причиняет.
Сила откликнулась.
Потекла, формируясь в темный щит, которым Николай прикрыл Марусю. Что бы она ни задумала… не важно, главное, удержать.
Щит и держал.
Ледяной ветер.
И жар.
И тьму, изрядно истерзанную стихиями, но живую, а, главное, покорную воле твари, которая давно перестала быть человеком. Как этого никто не увидел? Или… видели? Но сочли перемены не столь уж серьезными, а самого Потемкина — полезным? Дед будет доволен. Никогда-то он Потемкиных не любил, а тут такое…
…если узнает.
— Ты… — щит содрогнулся и почти разлетелся на части. — Что ты…
Старик оскалился. Он выглядел по-настоящему жутко. Это в иных романах личей представляют глубоко интеллигентными, непонятыми костным обществом созданиями. А ныне Николай видел перед собой весьма древнюю хитрую тварь.
И сильную.
Тварь клацнула зубами, которые вытянулись и пожелтели. Глаза её запали глубоко в глазницы. Нос облез, оставив на лице темный провал. На щеке появилась язва.
— Вы… поплатитесь.
Когтистые руки зацепили разлитую силу, сплетая из неё по-настоящему смертельное заклятье. Николай ударил, стараясь не ослабить щита.
Его сила разлетелась на капли, чтобы стать частью другой.
— Что, некромант, такому не учат? — лич осклабился еще больше. И захихикал, мерзенько так. — А такому?
Шею захлестнула темная петля.
И сдавила, лишая способности дышать.
— Эй ты… смотри, что я с ним сделаю…
Голос лича потонул в вое ветра. И хорошо. Маруся не услышала. Она шла. Упорно. Медленно. С трудом переставляя ноги, но шла. И Николай надеялся, что дойдет, потому как чудес не случается, но люди без них на многое способны.
Например, удержаться.
Вцепиться руками в чужое проклятье. Дернуть. Дернуться… и оказаться рядом с тварью.
— Подойдешь… внучок-то мой…
За спиной Потемкина вырос его внук. С безумными глазами, с ножом в руке, но… старик выбросил руку, сдавив горло. Он подтянул слабо сопротивляющегося парня к себе и впился губами в губы.
Николай дернулся.
И ударил.
Что было сил, ударил, надеясь если не причинить нелюди вред, то хотя бы заставить её отступить. И получилось. Лич бросил жертву, и та сползла на пол.
А он оскалился, потянул за хлыст из тьмы, заставив Николая сделать шаг.
И еще один.
…а Маруся почти дошла. И хорошо. Стало быть, надо держаться. Героически. Глупо. Но держаться. Цепляться за остатки воздуха в легких, за…
— Поиграем? — предложила нежить.
А в следующее мгновенье за спиной её возникла тень. Один клинок вошел в спину, второй — перехватил горло. Для человека раны были смертельны.
Для человека.
Тварь обернулась, правда, ослабив хватку. И Николай сумел сделать вдох. А после и вовсе разорвать петлю на шее. Он упал на одно колено, почти пропустив момент.
— Игнат, — сказала тварь с пониманием. — Дитя холмов…
Странно.
Люди не могут говорить с перерезанным горлом. А нелюди могут? До недавнего времени считалось, что речь — явный признак человека, и только личи способны воспроизводить некоторые звуки.
Личи.
Или… немертвые твари.
Николай тряхнул головой и заставил себя распрямиться. И дышать. Тварь… тварь жила. Существовала, поскольку жизнью назвать состояние её язык не поворачивался. Но…
Она двигалась.
Почти столь же стремительно, как и тот, кто решился выйти против неё. Теперь он тоже мало походил на человека…
Николай огляделся.
Ледяная буря отгремела. Огонь тоже сполз к стенам, не тронув живых. В стенах древнего храма звучали отголоски силы. И сила эта пела. Низкий вибрирующий звук, зародившийся где-то там, в глубинах, пробивался выше, к людям. Он пронизывал тело, заставляя сжимать зубы крепче. И кто-то, кто еще держался на ногах, упал, зажимая ладонями уши.
От звука этого мутило.
Выворачивало.
Николай держался.
И лич.
И тот, кто стоял напротив лича… тварь, окончательно утратившая всякое сходство с человеком, выбросила руки, вцепившись в Игната. Когти её пронзили плоть.
Смех ненадолго перекрыл гудение.
И хрип.
И… и когда из вихря силы выступила фигура в древнем доспехе, Николай не удивился. Сил на удивление не осталось. Но фигура взмахнула секирой, весьма древней секирой и, судя по сиянию, её охватившему, непростой.
Взмахнула.
И сама покачнулась, ибо секира гляделась тяжелой. А может, это существо тоже устало, как устал сам Николай. Главное, что лич тоже покачнулся, а потом голова его взяла и скатилась на пол. Полетела, кувыркаясь, сперва к ступеням, потом со ступеней.
К людям.
И тот, который стоял на четвереньках, ткнул в голову пальцем, чтобы спросить:
— Вот что за хрень тут творится-то? Чтобы я еще раз да в провинцию…
Николай подумал и согласился: как есть, хрень.
И в провинции.
Провинция, оказывается, куда более опасна, чем дикие степи. Да… а дед и не догадывался. Отчего-то при мысли о том сделалось смешно. И Николай расхохотался. Смеялся он долго. Наверное. Очнулся от пощечины.
— Не раскисай, племянничек, — сказал дядюшка, закашлявшись. И кашлял, что характерно, кровью. Николай успел подхватить его.
— На алтарь неси! — велела Марусина подруга.
— Может… не надо?
— Неси, — рявкнула она. И Николай подчинился.
Подчинился бы, если бы силы остались. Но сил только и хватало, чтобы держать. Тотчас с другой стороны возник Игнат, который дядюшку перехватил. На Николая глянул, кивнул, мол, все идет, как должно. А Николай что? Он спорить не станет.
Но рук не разжал.
Так и потянули.
Уложили. Почему-то особенно долго ноги не укладывались, все норовили сползти. А со сползшими ногами на алтаре — как-то неуважительно. И Николай раз за разом укладывал их, а они падали. Он укладывал… пока руку не перехватили.
— Не мешай ей, — его обняли и к нему прижались, дрожа всем телом. И он тоже обнял. Замер. Так и стоял, слушая гул, который был уже не гулом, а… будто песней.
Николай закрыл глаза.
А ведь красиво… слушал бы и слушал. Он и слушал. Он сам не знал, как долго, но… кто-то зашевелился, поднялся. И рядом раздалось:
— Выбираться-то отсюда будем? А то людишки вон нервничают. Как бы дурить не начали.
Рядом с ним стоял окровавленный мрачного вида тип с лысой головой и неровным черепом. Будто кто-то этот череп взялся лепить, но потом передумал, бросил, оставив таким, как есть — во вмятинах.
— Будем, — ответил Николай. — А людишкам…
Он обвел пещеру.
Люди… весьма условно люди… лежали на полу. Не шевелились. Надо будить, но сил все еще нет. Пусть и дышится легче. Другие держались у стен, которые в форме. Этих уцелело немного, кого-то поглотила буря, кого-то тьма… и правильно, было бы сложнее.
— Скажи, что если жить хотят, то пусть думают… лучше пойти свидетелями, чем обвиняемыми, — Николай отер лицо и сделал глубокий вдох.
Место было… правильным.
Для некроманта.
Хорошо, что он некромант. Потрепанная тьма зализывала раны, и он потянул к себе остатки той, другой, что расплескалась и ныне таяла, лишившись хозяина. Тьма — капризный питомец, но она поползла, потекла к Николаю, наполняя тело силой.
Хорошо.
— Простите… — тонким голосом произнес воин в доспехах. — А… может… кто-то объяснит, что тут вообще произошло?
Воин выронил секиру, и та упала с оглушительным звоном.
Огляделся.
И зажал обеими руками рот.
— Это… это не я! — сказала Оленька Верещагина, избавляясь от шлема. — Это… это ведь… невозможно!
— Маруся! Видела?! Видела?! Как она рубила! — из-за спины воина высунулась вихрастая голова.
— Васятка!
— Ага! А меня вот… украли. А потом нашли. И я дядьку Свята тоже нашел. И… всех нашел! А Оленька их зарубила…
Вот не стоило ему этого говорить. Все-таки Оленька Верещагина была особой с тонкой душевной организацией, а потому мысль, что она кого-то там зарубила, оказалась излишне шокирующей.
И Оленьку стошнило.
Потом еще раз.
Васятка вздохнул и заметил:
— Как-то оно… не героически, что ли?