Глава 58 О чудесах, которые порой случаются
Самое умное растение — это хрен. Он все знает.
Беломир чувствовал, как уходят силы. Все-таки нож в сердце — еще тот аргумент против бытия. И то странно, что он, Беломир, так долго продержался. С ножом в сердце, как правило, отходят быстро.
Он чувствовал, как его уложили на алтарь.
И даже глаза закрыл, смиряясь с неизбежным. Но на грудь легла горячая рука, и невозможная женщина, наклонившись к самому уху, поинтересовалась:
— Замуж возьмешь?
Беломир открыл один глаз. Он все-таки умирает.
— Если жив останусь.
— Куда ты денешься, — сказала женщина и второй рукой обхватила рукоять ножа. А потом потянула, медленно так. Беломир чувствовал, как клинок выходит из тела. И, проклятье, это чувство было самым гадостным в жизни его.
Но сердце, было остановившееся, застучало.
Легкие расширились, вдыхая застоявшийся воздух, щедро приправленный ароматами крови и дерьма. А где-то под лопаткою закололо. Нехорошо так закололо. Предчувствием скорой счастливой семейной жизни.
Беломир глаза закрыл.
Может, все-таки помрет? Но в ушах будто бы смех раздался. Звонкий такой. Веселый. Богиня… все они бабы… нет, он нисколько не хотел оскорбить.
И, наверное, даже благодарен.
За то, что избавила от могильной тьмы. За сны, которые вернутся и, коль повезет, когда-нибудь не кошмарами. За возможность исправить те глупости, которые он сотворил.
За все благодарен.
Но жениться…
— Из меня выйдет на редкость дерьмовый муж, — счел нужным предупредить Беломир.
— Ничего, — его погладили по волосам, ласково так. Непривычно. — Думаю, мы поладим…
Сказано это было с какой-то обреченностью, от которой возникло нехорошее чувство, что поладить-таки придется. Богиням не перечат.
— Я… могу встать? — поинтересовался Беломир.
Мало ли, вдруг чудесные воскрешения требуют последующей госпитализации.
— Если хочешь.
— Не знаю.
В целом лежалось неплохо даже. А что, камень теплый, нагретый. И лежать спокойно. Беломир руки на животе сцепил, но открыл второй глаз. Гудит… как-то странно гудит.
Внутри.
Внизу.
— Ты знала, что так будет? — спросил он во поддержание беседы. А жрица присела на алтарь, отерла нож о платье — кровь на клинке, что характерно, была.
— Догадывалась. То, что я принесу жертву, еще не значило, что жертва эта будет принята. Они…
— Меня заставили! — раздался тонкий писк, прерывая такую хорошую беседу. — Меня… шантажировали! Вы должны понять…
Понять не получалось.
И Беломир поморщился. Впрочем, тому, орущему, сказали:
— Заткнись, пока я тебе шею не свернул.
Доходчиво.
И главное, действенно, ибо человечек заткнулся.
— Они воспринимали храм, как какой-то механизм. Вроде тех автоматов, что чипсы продают. Или там воду. Кидаешь монетку, получаешь бутылку. Или пакет. Или что-нибудь. А это место так не работает.
Жрица подала руку, и Беломир осторожно взялся за тонкие белые пальцы. Поцарапалась где-то. И сама бледная… надо будет её на море отправить.
Женщинам море нравится.
— Богиня, она ведь видит. Всех. И тех, кто приходит просить, и тех, кем просят… и она свое слово сказала еще там, наверху…
Голова слегка кружилась. Оно, конечно, понятно… живы? Николай стоит, обнимает свою ведьму, в которой что-то крепко переменилось, а что именно — не понять. Главное, живы.
Оба.
Хорошо.
Беломир покрутил головой, прислушиваясь к тому, как приятно потрескивают позвонки.
…рядом с Николаем… надо же, вылитый Сашка… точно… и скрыть не выйдет. Хотя… может, и не надо. Хороший мальчишка.
Светленький.
Около него стоит, покачиваясь, придерживаемая Игнатом Оленька Верещагина. Она бледна и страшна до того, что глаз не отвесть. Волосы всклочены, покрыты чем-то бурым, кажется, кровью. И секира в крови. И… и не стоит злить женщин.
Определенно.
Страшные создания. Даже без секиры.
…а этот бритоголовый не знаком, но оглядывается спокойно, стало быть, крепкие у мужика нервы. Руку вон подал, помогая выбраться из-под медведя женщине в помятом брючном костюме. А вторая, в сарафане, сама вылезла.
— Ксюха! — воскликнула его, Беломира, невеста — надо привыкать к этой мысли, хотя бы потихоньку — и бросилась той навстречу. Обняла, прижала к себе. — Красноцветов, и без тебя не обошлось…
Знакомая фамилия.
И… быть того не может! Или может? Хотя… Беломир прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и сказал:
— Детки, надо бы отсюда линять, пока есть возможность…
Почему-то спорить никто не решился.
…Алексашку Потемкина Беломир сам поднял. Тот дышал. Ровно. Спокойно. Улыбался даже, словно во сне. Хотя сон этот скорее на кому походил. Ничего, на Базе откачают.
Что-то подсказывало, что без базы не обойтись.
А на верху горел рассвет. Пылал алым и золотым. И золотом этим хотелось дышать. Беломир и дышал полной грудью. Просто стоял над спуском и дышал.
Дышал, не способный надышаться.
И даже появление людей в форме — где их раньше носило-то — ничего не изменило. Почти ничего.
Мы сидели в палате.
В городской больничке, куда нас всех отправили вертолетом. И Васятка, вцепившись мне в руку, поскуливал от переполнявших его эмоций. Я же глядела, как уходит вниз земля, и темный лес, такой знакомый, превращается в лоскутное покрывало.
Глядела и думала.
Обо всем и сразу. Правда, думалось как-то через силу, поэтому и думать-то я бросила, просто смотрела.
Вертолеты… вертолетов было много. И людей с оружием, которые, правда, держались крайне вежливо, но все одно напрягали одним своим присутствием.
Эти люди забрали Синюхина. И того, который был моим братом. И еще других людей, что пришли с чудовищем. Те не сопротивлялись, не столько от осознания бесполезности сопротивления, сколько потому, что потерялись.
Растерялись.
Их ведь тоже коснулась тьма, и пусть не успела сожрать до конца, но обглодала изрядно. Сложно им будет вернуться. Если позволят.
Нет, лучше и вправду было глядеть на землю. Поля-лоскутки, облака… город вот, сонный, почти погасший. Больничка.
Крыло, которое очистили, и мне было от этого неудобно, будто бы я виновата, что людей выселяют из палат. В конце концов, в этом и нужды нет. Я здорова.
Цела.
И Ксюха тоже. И Калина, которая казалась непривычно задумчивой. Впрочем, Васятка тоже вот растерял былой бодрости. А Верещагина — её доставили с нами — свернулась калачиком на кровати и тихо плакала. То есть, может, просто лежала, но мне почему-то казалось, что плакала.
Горько так.
Безнадежно.
И я не выдержала. Села рядом, погладила закованную в броню спину, и сказала:
— Ты нас спасла.
Верещагина застыла. Вряд ли она ощутила прикосновение. Но дыхание сбилось.
— Если бы не ты, нас бы убили. Всех. А ты спасла.
— Я… я теперь все помню! — сказала она шепотом. — Не помнила сначала, а потом вспомнила… как… каждого… и радовалась еще. Мне нравилось убивать!
Она не повернулась к нам.
— Бывает, — философски заметила Калина.
— Я… — Верещагина шмыгнула носом. — Я не хочу! А если мне вот так… понравилось? И потом захочется? Ну… в нормальной жизни?
Проблема. Доспех, секира и шлем, которые положили подле кровати, аккуратненько так, с опаскою явной, в нормальную жизнь не вписывались.
— Я сойду с ума! И меня запрут в психушке! — она все-таки позволила страху выплеснуться.
И села.
Вытерла расцарапанными руками глаза.
— Не сойдешь, — Линка тоже подошла и велела: — Подвинься.
Верещагина и подвинулась.
И вовсе она теперь не красивая. Сама бледна, щеки горят болезненным румянцем. Волосы сбились, ссохлись, слиплись чем-то бурым, уродливого вида. И думать не хочется, чем именно.
— Это просто одержимость, — сказала Линка.
— Что?
Почему-то показалось, что услышанное Верещагину ничуть не успокоило.
— Одержимость. Считай, что ты избрана богиней как одно из её воплощений.
Глаза распахнулись.
— Я?
— Ты.
— Богиней?
— У нее много имен. Морриган. Мора. Мара. Туманная дева. Хозяйка мечей…
— Секир?
— И секир. Когда-то давным-давно… Ксюха, иди к нам, — Линка забралась на кровать с ногами. А Ксюха подчинилась, села рядышком и взяла меня за руку. — Так вот, когда-то давным-давно случилась большая война. Между людьми и богами. И дети Богини потерпели поражение. Они вынуждены были бежать. Кто-то ушел в мир иной, лежащий по-за вратами яви, и перестал быть человеком.
— Не совсем, — этот голос заставил меня подпрыгнуть. Вошедший человек — а выглядел он вполне человеком, поклонился. — Прошу простить меня, прекрасные девы, но мой долг быть подле вас…
— Зачем? — Васятка, который сел прямо на пол, нахмурился.
И секиру к себе прибрал.
Защитник…
…а тетку тоже нашли. Николай сказал. Без неё я бы не согласилась улететь, но он сказал, что нашли. И тоже в больницу доставят. Доставили уже. Её и Василису. Их накачали блокираторами и сонным зельем, а потому они знать не знали, что случилось.
И хорошо.
Вот проснутся и узнают.
Ругаться станут… наверное. Пускай ругаются. Главное, чтобы проснулись.
— Дабы беречь вас, ибо такова воля господина. Но если позволите, я поведаю то, что помнит мой народ.
— А вы… — Верещагина поспешно отерла слезы и даже попыталась улыбнуться, потом, верно, вспомнила, что улыбка не очень положение спасет, и вздохнула.
— Д’харэ, — сказал человек. — На половину. Когда-то моя мать встретила человека, которого сочла достойным, чтобы разделить с ним ложе. А когда появился я, она решила, что так тому и быть, ибо, волею Богини, дети у д’харэ случаются редко.
Васятка секиру поглаживал нежно. И мечтательное выражение его лица настораживало.
Не хватало, чтобы ему в голову какая-то глупость взбрела!
— Но кровь мира яви мешала мне. Там, под Холмами, все немного иное. И я не смог принять тот мир, как и он не принял меня. Тогда мать моя отправила меня к отцу.
— Бестужеву? — уточнила я зачем-то, хотя, казалось бы, какая разница?
Человек склонил голову.
Странно все-таки. Он и вправду совсем-совсем не отличим от человека. Разве что черты лица кажутся несколько резковатыми. И разрез глаз неправильный. Да и сами глаза черные, без разделения на зрачок и радужку. Пугает.
— Мой отец готов был признать меня по законам людей. И, если я пожелаю, признает.
— Но ты не желаешь?
— Не желал. До недавнего времени. Мне довольно было служить. Но…
— Что-то изменилось? — спросила Линка, почему-то покосившись на Верещагину. А та всхлипнула и обняла себя.
— Изменилось. И я говорил с отцом. Он позволит мне жить своим домом.
Наверное, это важно.
И… и все равно он на Николая не похож, хотя приходится ему… да, дядькой. Странно-то как… хотя вполне вписывается в то, что происходит.
— Только построив свой дом, мужчина может взыскивать расположения женщины, — сказал он, не сводя взгляда с Верещагиной.
А та зарделась.
Так запунцовела, что мне прямо неудобно стало рядом сидеть. И Линка закашлялась. А потом деловито поинтересовалась:
— И все-таки что там, с историей?
— С историей? — он улыбнулся. — Ничего… но неправильно называть детей Дану нелюдьми. Все-таки человеческого в них осталось куда больше, чем они сами желают признать. И я это вижу. Теперь.
— Раньше не видел? — уточнил Васятка.
— Нет. Но права та, которой дозволено говорить с Держащей копья. Кто-то ушел под холмы, кто-то решил, что земли-за-морем годны, чтобы найти новый дом там. Те, кто ушел вниз, берегли кровь, не смешивая её с кровью иных народов. Им казалось, что так они сохранят благословение великой Матери, но…
— Не получилось?
— Средь д’харэ давно не рождались те, кто способен слышать. Они не утратили силы, которую столь бережно хранили, но и новой не обрели.
— Они?
— Я решил, что все же я скорее человек, нежели д’харэ, — спокойно ответил Игнат. — Те, кто ушел за море, смешали свою кровь с кровью живущих там. И стали частью нового мира, однако притом утратили память о корнях своих.
Он замолчал.
Ксюха же вздохнула и поглядела на дверь. Кого она ждет? Хотя… догадываюсь. И не скажу, что догадка мне по вкусу.
— Храм был построен в незапамятные времена. И не столько храмом он был, сколько убежищем в мире новом, незнакомом. Ибо путь к нему был тяжек, и из сотен кораблей, что отошли от Зеленых холмов, уцелела едва ли третья часть.
— Откуда ты знаешь?
— Кровь моего отца несла ту память. Возможно, кто-то из предков его принадлежал к детям Дану, что, собственно, и сделало возможным само мое появление на свет, — спокойно ответил тот, кто не был человеком, но и не являлся д’харэ. — В архивах же рода многое можно отыскать. В них сохранились и баллады, написанные на старом языке. Точнее, переписанные, причем человеком, который язык этот знал. И почти не допускал ошибок. В этих балладах повествовалось о тяжком пути. О штормах. Фоморах, не желавших упускать добычу. Еще о новых землях, которые сперва показались безлюдными, но вскоре дети Дану поняли, что это не так. О войнах, горевших в незапамятные времена. О многом. Я отправил списки этих баллад матери. И она поднесла их Благой госпоже, дабы та включила историю в книгу памяти Дану. Правда, как пример утраченной силы. Им не понять, что, поделившись кровью, дети Дану получили взамен немало.
Что-то я совсем перестала понимать.
Но слушаю.
Сказки слушать легко. Отвлекают от реальности, которая далеко не так проста, как эти истории.
— Дети Дану заключили мир. И помогли Госпоже обрести новое место силы. Потом прошли годы, многое забылось. Еще больше было утрачено безвозвратно, но храм…
— Остался, — тихо произнесла Линка. — Мама приводила меня туда. Давно. Но я тоже забыла об этом, а когда оказалась внутри, то вспомнила. Мама тоже рассказывала… истории. А еще, что именно здесь я могу выбрать путь. Только выбора, если подумать, особо и нет.
Д’харэ смотрел на неё молча.
И Линка дернула плечом.
— Там, наверху, тоже алтарь… в какой-то момент все смешалось, и в древний храм мы спускаемся только по особым случаям. Он спит. Правда, теперь… не уверена, что получится сохранить его покой.
— Господин…
— Почему ты не называешь его отцом? — перебила Верещагина, нахмурившись. И глаза её нехорошо блеснули. Я даже отодвинулась. На всякий случай. Теперь она злится, так мало ли, вдруг да о секире вспомнит.
— Не привык, наверное. Изначально было проще. У д’харэ иные обычаи. Младшие служат старшим. Это долг. И великая награда, — он прижал ладонь к груди. — Мой… отец никогда не требовал служения, но моя суть мешала воспринимать его иначе.
— Ага… — огонь в глазах Верещагиной погас. — Ты и дальше…
— Нет. Мы говорили. Мой долг исполнен. Я не чувствую его больше. А привычка осталась… у д’харэ привычки возникают так же легко, как и у людей, — мне показалось, он усмехнулся. — Отец… сказал, что старый договор еще действует. Император помнит о нем. И храм… его захотят изучить, но дозволять ли изучение — решать хранителям.
— Мама дозволит, — Линка почесала нос. — Да и восстанавливать бы надо. Там все стены переломаны.
— Я не специально! — воскликнула Верещагина. — Я… я вообще плохо себя помню. То есть, помню-то все преотлично, но… это не я!
— В тебе живет дух Бадб неистовой. Дитя битвы…
— Да какое из меня дитя битвы! — Верещагина возмутилась. — Господи… я маме никогда возразить не умела! А тут же… хотя…
Она поглядела на меня искоса, вздохнула и сказала:
— Извини. Я… я должна была отказаться участвовать во всем этом. Но мама… ты не знакома с моей мамой. К счастью.
Она вздохнула еще более тяжко.
А я подумала, что если так, то хорошо, что я не знакома с мамой Верещагиной.
— Если хочешь, я помогу составить апелляцию. И признаюсь в подлоге… пусть будет скандал.
— Будет, — согласилась Линка. — И признаешься, как миленькая… ты уже ведь все решила, верно? До того, как в храм попала.
— Ну… не совсем. Я решила уехать. Надоело все… вечно я не такая, как надо! — она опять нахмурилась и сделала глубокий вдох. А потом поинтересовалась: — И что? Теперь вот так всегда будет? Мне ведь реально хочется за секиру взяться!
— Не берись, — сказала Линка.
— Не буду, но нервы лечить пора. С вами точно… — она тряхнула головой. — Думаешь, поэтому она… или потому, что больше некого взять было?
— Думаю, если покопаться в твоей родословной, кто-то из детей Дану в ней отыщется.
Верещагина открыла рот. Подумала. И закрыла.
— И… — осторожно поинтересовалась она. — Что теперь? Мне остаток жизни с секирой ходить? Притом думая, как бы не прибить кого ненароком?
Меня, к слову, этот вопрос тоже заинтересовал несказанно. Почему-то появилось такое вот нехорошее ощущение, что прибить Верещагиной захочется прежде всего меня.
— Вы суть воплощенная ярость богини, — спокойно произнес Игнат. — А стало быть, неподвластны суду человеческому.
Взгляд Верещагиной сделался еще более задумчивым. А мне поплохело. Выходит, если я, конечно, правильно поняла, что, если Верещагина кого-нибудь да прибьет, ей за это ничего не будет?!
Где справедливость, спрашиваю?!
— Только не вздумай с этим играть, — сказала Линка, словно мысли мои подслушавши. — С богиней не шутят.
Верещагина кивнула.
И доспех погладила.
— А он ничего… тепленький… маме вот позвонить надо, — последнее она произнесла тихо-тихо. Очевидно, что против родной матушки воплощенная ярость богини Морриган помочь не могла. — Я…
Верещагина поднялась, пошатнулась и с благодарностью оперлась на предложенную руку.
А я подумала, что, наверное, эти двое нашли друг друга.
Хорошо это?
Не знаю.
Главное, из палаты она выходила, ступая медленно и без обычного своего пафоса. А мужчина, что поддерживал Верещагину, смотрел на неё… в общем, наедине с матушкой ли, с яростью ли богини, но её точно не бросят.
А меня?
Вопрос застрял где-то в горле, и я обняла Ксюху. Так легче. А Ксюха меня. И всех нас обняла Линка.
— Ой, девоньки, — сказала она. — Мамка, как в себя придет… точно за ремень возьмется.
— Все же хорошо? — Ксюха нахмурилась.
— Да… как сказать… этот храм — место силы, и можно туда только посвященным. Я же не посвященная. Была. А теперь как?
— Теперь посвященная.
— А вы?
— И мы… и еще куча народу, — подозреваю, что договор там или нет, но храм этот изучат до самого распоследнего камушка. Скажут, мол, для реконструкции надобно.
— Никто ведь не пострадал… почти, — Ксюха погладила косу. — Олег говорит, что есть раненые, много, но тяжелых всего два человека, да и те не из наших. Оборотней выведут из комы…
И дядька Свят разозлится, не столько потому, что все вот так вышло, сколько от того, что защитить не сумел. Он всегда-то гордился тем, что оборотни деревню берегут.
А тут… не уберегли.
— Да ладно вам, — подал голос Васятка, до того сидевший настолько тихо, что я про него и забыть успела. Он же сунул вихрастую голову между мной и Ксюхой. — Добро победило! Теперь пожениться надо.
— Кому? — поинтересовалась Ксюха.
— Зачем? — уточнила Линка.
— Всем. Ну, чтоб как в сказке, — Васятка зевнул во всю ширь рта. — Марусь… я усталый, утро уже, а не спал, почитай. Хватит вам языками молоть, отдыхайте.
И на кровать повалился.
Вот ведь… иродище.