ГЛАВА 10

– Хватит уже стену подпирать. Зашёл наконец в дедов дом – так осмотрись, а не стой столбом. Надежда Павловна стояла в дверях дедова дома, куда я наконец зашёл. Впервые за все месяцы. Стоял посреди пустой комнаты, где когда-то дед чистил рыбу, а я подавал ему нож. – Она ушла. – Я стоял, не оборачиваясь. – Сказала, надо побыть одной. – И что? Ушла подумать, а не в море утопилась. Дай бабе продохнуть. Она ж на тебя всю обиду столько лет копила, а ты за пять минут её опрокинул. Тут не сразу встанешь. Я молчал. Она права была, эта женщина с рассадой. Как всегда права. – Ты вот чего, Кирилл. – Она прошла в комнату, оглядела голые стены дедова дома. – Я тут не первый год живу, всякого навидалась. И вас двоих эту неделю вижу. Ты думаешь, я слепая? Я, может, и старая, а глаз ещё есть. – И что вы видите. – Вижу двух дураков, которые друг друга любят и оба боятся до смерти. Ты боишься, что она опять уйдёт. Она боится, что ты опять исчезнешь. И оба сидите по углам, гордость свою баюкаете. Я не ответил. А что ответишь, если в самую точку. – Мой Петрович, – она села на дедов старый табурет, единственное, что тут осталось, – покойник, царствие небесное, он тоже молчун был, как ты. Сорок лет прожили. И знаешь, чего я за сорок лет так и не услышала? «Люблю». Ни разу. Он думал, это и так понятно. По делам понятно. А бабе слова нужны, Кирилл. Хоть иногда. Ты вот ей делом всё докажешь, я знаю, ты мужик правильный. А ты ей ещё и скажи. Один раз хотя бы. Не жди сорок лет, как мой. Она поднялась, отряхнула халат. – Не молчи в этот раз. Слышишь меня? – Слышу, Надежда Павловна. – То-то. Пойду рассаду полью, а то помидоры без меня зачахнут. И ушла, оставив меня одного с ракушкой на подоконнике и её словами в голове. Она ушла, а я остался. Один, в дедовом доме, с тем, что достал утром из сейфа в машине. Ракушка. Я держал её на ладони. Мелкая, серая, с дыркой посередине, обкатанная морем. Ничего в ней нет, любая девчонка таких на пляже наберёт горсть. А я её вон сколько лет вожу с собой, из города в город, из квартиры в квартиру. В сейфе, где документы и деньги, лежит ракушка за три копейки. Дурак. Знаю, что дурак. Не первый год знаю. Тем летом мы собирали их у маяка. Она смеялась, что это «денежки морские», дырка как отверстие в монете. Я выловил одну, покрупнее, продел травинку, повесил ей на шею. Сказал: носи, это оберег. Она носила. Всё лето не снимала, даже купаться в ней лезла. А потом я уехал к деду. И когда всё рухнуло, когда я увидел её с тем, гладким, и развернулся уходить навсегда, я прошёл мимо нашего места у маяка. И там, на камнях, валялась ракушка. Её. На порванной травинке. Я тогда решил: выбросила. Сорвала и выбросила, раз со мной покончено. Символ, мол. И это было так больно, что я эту ракушку подобрал. Сам не знаю зачем. Поднял с камня и сунул в карман. Наказание себе, что ли. Чтобы помнить, как меня вычеркнули. Я эту ракушку возненавидел и полюбил одновременно. Были ночи, когда хотелось в море её зашвырнуть, чтоб не жгла. Доставал, замахивался. И не мог. Клал обратно. Она была как больной зуб, который языком трогаешь, хоть и знаешь, что заноет. Я ей мерил свою жизнь: вот новая квартира, а ракушка та же. Вот свадьба, а ракушка в столе. Вот развод, а она всё лежит. Только сейчас, после разговора у маяка, до меня дошло. Она её не выбрасывала. Травинка сама порвалась, старая была, за лето истрепалась. Ракушка просто упала. А я нашёл и построил на этом ещё одну башню обиды. Вот так мы и жили. Оба. Каждый подбирал доказательства, что его предали, а на правду закрывал глаза. Я представил, как она в тот день, наверное, хватилась ракушки, искала, расстроилась, что потеряла подарок. А я в это время уже нёс эту ракушку прочь как улику её предательства. Мы даже тут разминулись. Она горевала, что потеряла, я злился, что выбросила. Об одну и ту же ракушку. Я положил ракушку на подоконник дедова дома. Рядом сел, привалился к стене. Часы на руке. Тикают. Семнадцать лет тикают. Она их сегодня узнала. «Ты их не снял». Не снял, Алиса. Пробовал раз, после развода. Разозлился, что всё в жизни наперекосяк, снял, кинул в ящик стола. Три дня продержался. На четвёртый достал и застегнул обратно. Рука без них была чужая, лёгкая, неправильная. Как без обручального кольца, наверное, у тех, кто по любви женился. Только у меня вместо кольца были эти часы. Единственное доказательство, что то лето мне не приснилось. Жена, бывшая, из-за этих часов ревновала. Не к женщине даже, а к железке. Как-то сказала: «Кирилл, ты со мной, а сам всё время где-то там, в этих своих часах». Я отшутился. А она в точку попала. Я всё время был где-то там. С той, которая, как я думал, меня предала. Странное дело: даже думая, что предала, я не мог её из себя вынуть. Жену любить не научился, а эту разлюбить не смог. Вот и вся моя семейная жизнь, если честно. Хорошая женщина рядом, а я полумёртвый. Развелись мы тихо. Я ей даже квартиру оставил, чувствовал вину. Она не виновата была ни в чём. Просто вышла за человека, который весь занят, а свободного места внутри – с ракушку. Знаете, что я понял, пока сидел в дедовом доме? Я ведь всю жизнь потом строил. Дело поднял с нуля, ни у кого копейки не занял. Женился на хорошей женщине. Квартиру купил, машину, счета в порядке. Со стороны – состоявшийся мужик, всё при нём. А по правде я все эти годы просто отбывал срок. Ждал непонятно чего. Жил вполсилы, вполдыхания. И когда узнал, что она развелась, – случайно узнал, общая знакомая обмолвилась года три назад, – меня будто током. Развелась. Свободна. И я, вместо того чтоб честно себе сказать «поеду найду её», начал искать этот пансионат. «Волну». Придумал себе дело: восстановлю, отель открою, вложение выгодное. Врал себе, и сам это знал. Я не пансионат покупал. Я покупал дорогу назад, к тому лету, к ней. Только признаться в этом даже себе не мог. Гордый. Опять эта гордость, будь она проклята. Дед бы сейчас сказал: ну что, внучок, добегался? Столько лет коту под хвост из-за того, что язык проглотил в нужный момент. Прав был бы дед. Я встал. Взял ракушку с подоконника, зажал в кулаке. Хватит. Хватит молчать, хватит ждать, хватит строить башни из обид. Один раз я уже развернулся и ушёл, промолчав. Одного слова тогда не сказал. И вот результат: столько лет, две разбитые жизни, её и моя, и ещё жена моя бывшая, которую я, выходит, тоже этим молчанием подвёл. Больше не уйду. Дам ей продохнуть, как Надежда Павловна велела. День, два. А потом приду. И скажу всё. И ракушку эту отдам. Пусть знает: я всё сохранил. Всё до последней ракушки за три копейки. Она может не поверить сразу. Может, вообще решит, что поздно, что слишком много воды утекло, что она не готова снова рисковать. Её право. Её Герман столько лет ломал, ей теперь довериться страшно, я понимаю. Но в этот раз я не сдамся при первом «нет». Не разверну коней. Буду рядом, буду ждать, буду доказывать. Не словами – я не мастер слов. Делом. Восстановлю этот дом, эту «Волну», сделаю место, куда можно вернуться. Может, и она захочет вернуться. А нет – так хоть буду знать, что в этот раз сделал всё, что мог. Я вышел из дедова дома, запер дверь. Ракушку в карман. Часы на руке. Пошёл к рабочим, потому что руки надо было занять, а то до вечера с ума сойду. По дороге достал телефон, набрал сообщение Алисе. Стёр. Набрал снова. Стёр. Слова не шли, как всегда. В конце концов написал просто: «Я здесь. Когда будешь готова – я никуда не денусь». Отправил. Постоял, глядя на экран. Ответа не будет сразу, я знал. И не надо. Пусть переваривает. Я своё сказал, вернее, написал, и теперь мяч у неё. Странное чувство. Всю жизнь я боялся вот так открываться. Сказать прямо «я тут, я жду» – это ж отдать другому власть над собой. Он может растоптать. Может промолчать в ответ, и ты будешь стоять дурак дураком с протянутой рукой. Раньше я скорее бы язык проглотил, чем так подставился. А сейчас отправил и выдохнул. Потому что понял: хуже, чем упустить её из гордости один раз, уже ничего не будет. Второй раз этого не переживу. Так лучше стоять с протянутой рукой и ждать, чем опять развернуться и унести своё достоинство в обнимку с ракушкой ещё на столько же. И впервые за все эти годы мне стало не тяжело, а легко. Потому что я наконец делал то, что надо было сделать тогда. Не уходил. Оставался.