ГЛАВА 11

– Можно я сяду? Я недолго. Обещаю не устраивать сцен, это не по моей части. Вика стояла у моего столика на террасе кафе, где я пряталась второй день от всех сразу. От Кирилла, от его сообщения, от правды, которую всё ещё не переварила. И меньше всего я ждала увидеть тут её. – Садись. – А что ещё сказать. Она села напротив. Прямая спина, ровные руки. Слишком спокойная для разлучницы, которая должна бы торжествовать. – Я от него ухожу. – Она села, руки на колени. – От Германа. Сегодня. Я молчала. Не знала, что тут говорят. «Поздравляю»? «Соболезную»? – Я не за сочувствием, – она усмехнулась, поймав моё лицо. – Я, наоборот, извиниться. Перед вами. – Передо мной? Ты мне ничего не должна. – Должна. Я год думала, что увела мужчину у сушёной вобли. – Она сказала это без злости, буднично. – Он так про вас говорил. Что вы скучная, кислая, что с вами тоска. Я верила. Пока сама с ним не пожила и не поняла: это не вы кислая. Это он любого высушит. Вот тебе и соперница. Сидит и снимает с меня то, что я столько лет на себе таскала. – Он и со мной начал, – продолжила Вика. – Слово за слово, взгляд за взгляд. «Ты не так поняла». «Ты слишком чувствительная». «Я же ради тебя». Я только на этой поездке разглядела. Как он с вами говорил тогда, у кафе. Я стояла и думала: господи, да он же меня через пару лет так же будет. И знаете, что меня добило? – Что? – Тот мужчина. Который за вас вступился. Он же слова лишнего не сказал, просто встал рядом. А Герман весь скукожился. И я поняла, какая между ними разница. И какую я сделала ставку. Я смотрела на неё и не могла ненавидеть. Совсем. Сидела передо мной не хищница, а такая же, как я когда-то. Молодая, которая поверила гладкому. – Ты не виновата. – И сама удивилась, что говорю это искренне. – Он профессионал. Он и меня из живого человека в мебель превратил, а я старше и вроде умнее. Она посмотрела на меня с благодарностью. Быстрой, спрятанной. – Сколько тебе? – спросила я. – Двадцать девять. – Мне было двадцать пять, когда я за него вышла. Он и меня тогда обхаживал как королеву. Цветы, рестораны, «ты особенная». Это первый год. А потом медленно, незаметно, начинается вычитание. Сначала твоё мнение лишнее. Потом подруги ему не нравятся. Потом ты уже сама не знаешь, права ты или нет, всё у него спрашиваешь. Он не бьёт. Он просто стирает тебя по чуть-чуть, пока не останется удобная тень. Вика слушала, и лицо у неё делалось всё жёстче. Не ко мне. К себе прошлой, наверное. – Я как в зеркало смотрю. – Голос у неё сел. – Спасибо, что не поливаете грязью. Я бы на вашем месте вцепилась. – Года три назад вцепилась бы. Сейчас поумнела. Дорого далось. – Вы его правда не любили? – Она смотрела прямо. – В смысле, под конец. – Под конец я его боялась. Это не то же, что любить, хоть и похоже. Она кивнула. Встала. – Я пойду. Просто хотела, чтоб вы знали: дело было не в вас. Никогда не в вас. И ушла. Прямая спина, ровный шаг. Через минуту я поняла, что она мне сделала подарок дороже любых слов Кирилла. Она сняла с меня вину. Ту, которую Герман годами вшивал под кожу: что это я плохая, я недостаточная, я виновата. Не я. Никогда не я. Я сидела и почти смеялась. И почти плакала. Оба сразу. А потом пришёл он. Герман. Конечно пришёл, как чувствовал, что я осталась без брони. – Уютно устроилась. – Он сел без спроса на стул, где минуту назад была Вика. Поправил манжету. – Слышал, Вика от меня съезжает. Твоих рук дело? Наплела ей чего? – Я с ней двух слов не сказала лишних. Она сама всё поняла. Умная девочка. – Умная. – Он хмыкнул. – Ладно. Я, собственно, о нас. – О ком? – О нас с тобой, Алиса. – Он подался вперёд, включил тот самый голос, вкрадчивый, которым все годы брака меня укладывал. – Ну наигралась в курортный роман? Пора взрослеть. У нас Соня. Ей нужны оба родителя, а не мамин строитель. Давай без глупостей. Возвращайся. Год назад я бы дрогнула. От слова «Соня» бы дрогнула точно. Но не сегодня. – Соне, – я говорила медленно, весомо, – нужна живая мама. А не та, которую ты по капле в гроб вгонял. Ты про дочь вспомнил, надо же. За все годы брака – впервые как аргумент. – Ты пожалеешь. – Голос у него сменился, из мёда в лёд. – Твой строитель тебя бросит. Такие, как ты, никому надолго не нужны. Прибежишь ко мне, а я подумаю, брать ли обратно. И вот тут случилось странное. Раньше эти слова резали. «Никому не нужна». Я их годами носила как приговор. А сейчас я услышала их и поняла: пусто. Просто звук. Он говорит, а внутри у меня ничего не отзывается, потому что я теперь знаю правду. Меня не бросали. Меня украли у самой себя, а я всю жизнь думала, что во мне брак. Он ещё что-то говорил. Про то, что я старею, что второго шанса не будет, что он ко мне снисходит. Я смотрела на его губы, которые это произносили, на манжету, которую он поправлял, и ловила себя на том, что мне даже не обидно. Мне его почти жалко. Стоит взрослый мужик и пытается напугать женщину словами, которые больше не работают. Как будто пультом тычет в телевизор, а батарейки давно сели. – Знаешь, Герман, – я встала, спокойно, собрала сумку. – Была у меня подруга права. Сказала как-то, что я живу памятником несбывшимся надеждам. Стою над своей несбывшейся жизнью и сторожу. Я долго с этим спорила. А сегодня поняла: я и правда была памятником. Только не надеждам. Тебе. Твоим словам про то, какая я никчёмная. Стояла и охраняла твою версию меня. Я закинула сумку на плечо. – Всё. Демонтаж. Памятник сносится. Он открыл рот. Впервые на моей памяти не нашёл, что сказать. – И про Соню больше не смей. Как аргумент. Хочешь быть отцом – будь, я мешать не буду. Но мной ты её больше не шантажируешь. Я пошла к выходу. Он что-то говорил вслед, кажется, про то, что я ещё приползу. Я не слушала. Впервые его голос был просто шумом, а не приговором. На улице я остановилась. Постояла, привыкая к странному ощущению. Внутри было пусто и легко, как после того, как долго носишь тяжёлую сумку, а потом ставишь. Плечо ещё помнит вес, а руки уже свободны. Я его отпустила. Германа, все эти годы, всю ту версию себя, которую он мне навязал. Демонтаж прошёл чисто. Памятника больше нет. Есть живая баба под сорок, которая стоит на южной улице и заново учится дышать. Позвонила Женя. Как чувствовала, зараза. Она всегда звонит в поворотные моменты, будто у неё сигнализация на мою жизнь стоит. – Ну что там у тебя?! – заорала она в трубку без «здрасте». – Я третий день места себе не нахожу! Ты пропала, не пишешь, я уже собралась ехать тебя спасать, детей мужу кину! – Не надо ехать. Я тут… разбираюсь. – С кем разбираешься? С тем самым? Который сосед? Алиска, я же чую, там что-то есть, у тебя голос! – Есть, Жень. Долго рассказывать. Он… это он. Из того лета. Помнишь, ты тогда, дома, спрашивала, что у меня на юге когда-то было? Вот. Он. В трубке стало тихо. Женя молчит – это событие, я такого лет пять не слышала. – Погоди. – Женя запнулась, что с ней бывает раз в пятилетку. – Первая любовь, про которую ты мне двадцать лет не рассказывала? Тот самый? – Тот самый. – Мать моя женщина. – И заорала снова: – Так что ты стоишь?! Беги к нему! Чего ты опять сама себе жизнь усложняешь?! – Боюсь, Жень. – Ой, боюсь она. Все боятся. Ты через страх иди, дурёха, счастье оно всегда через страх. Всё, звони как решишься. И попробуй мне не позвонить. Она бросила трубку. А я стояла и почти улыбалась. Женя. Тайфун в юбке. Год назад силой запихнула меня в этот отпуск, и вот я стою тут, живая, и держу телефон с именем человека, которого без её пинка не встретила бы никогда. Достала телефон. Там висело его сообщение, Кирилла. «Я здесь. Когда будешь готова – я никуда не денусь». Палец сам потянулся набрать ответ. Я смотрела на имя «Кирилл» на экране и понимала: Германа я похоронила легко. А вот сюда, к Кириллу, шагнуть страшнее. Потому что Герман – это про уйти. А Кирилл – про поверить снова. И вот это, после всего, было самое трудное. С Германом я знала, чего боюсь, и это было привычно, почти уютно в своей боли. А тут – неизвестность. Тут надо снять броню, которую я столько лет наращивала, и подставить живое. А живое можно ранить. Я держала телефон. Имя на экране. Палец над кнопкой. И не нажала.