ГЛАВА 9

– Значит, вот как. Ты, оказывается, всё это время был рядом. А я тебя семнадцать лет хоронила. Я не знала, что иду к маяку, пока не оказалась под ним. Ноги сами. После Германа, после его яда, после бессонной ночи меня вынесло сюда, а Кирилл уже был тут, будто ждал. Может, и ждал. – Алиса. – Нет уж. Теперь я говорю. – Меня трясло, но голос держался, злой, ровный. – Ты бросил меня. Взял и исчез. Ни звонка, ни слова. Я месяц у телефона просидела. Я думала, ты умер, честное слово, я в морги звонить хотела. А ты просто взял и вычеркнул. – Я не бросал. Услыш меня наконец!! – Хватит! – Крик сорвался сам, эхом ушёл к воде. – Не смей мне врать сейчас. Я за Германа от отчаяния пошла, слышишь? От того, что ты меня выкинул, как ненужное. Он подобрал, а я и рада была, что хоть кому-то нужна. Тринадцать лет с ним прожила. И всё из-за тебя. Он стоял и молчал. Не оправдывался. И это молчание было хуже любых слов. Он долго молчал. А потом, глядя в воду: – Я приехал. Тогда. Я вернулся за тобой. Я застыла. – Что? – Дед умирал. – Он смотрел не на меня, на воду. – Мне позвонили ночью, я сорвался, уехал в тот же час, не успел даже предупредить толком. Думал, на неделю. А он угасал долго, я не мог его бросить, я у него один был. Я тебе звонил. Каждый день. Ты не брала. – Я не брала?! Да мне никто не звонил! – Я писал. Слал письма на твой адрес, тот, дачный, где ты у тётки жила. Ни одного ответа. У меня внутри что-то сдвинулось. Медленно, страшно, как лёд трогается по весне. – Я не получала никаких писем. Мы смотрели друг на друга. И в его лице не было вранья. Я вранью цену знаю, я столько лет с виртуозом прожила. А тут не было. Была только боль, старая, как моя. – Когда дед умер, – продолжил он, и голос у него сел, – я вырвался. Приехал сюда, на этот берег. Искать тебя. И нашёл. – И что? Почему не подошёл? – Ты была не одна. **** – Ты шла по набережной. Под руку с парнем. Гладкий такой, при рубашке, при часах дорогих. Смеялась. А мне за неделю до этого сказали, что ты уехала с другим. Что не дождалась. И вот я стою, и вижу своими глазами: правда. Уехала. С другим. – С каким другим… – Голос у меня упал. И осёкся. Потому что поняла. – Это был Герман. – Я не спрашивала, я уже знала. – Ты видел меня с Германом. Он кивнул. И тут до меня стало доходить всё сразу, целиком, и это было так, что я схватилась за холодный камень маяка, чтобы устоять. Герман. Тем летом он крутился рядом, звал гулять, а я, раздавленная исчезновением Кирилла, никакая, соглашалась, лишь бы не сидеть одной и не сходить с ума. Мы просто гуляли. Я его тогда даже не замечала толком, он был фон, он был «хоть кто-то». А Кирилл увидел и решил, что я его сменяла. За неделю. На гладкого. Я стала перебирать в голове то лето, кусок за куском, как перебирают чётки. Вот я жду его звонка и не понимаю, почему тихо. Вот бегу к почтовому ящику, а он пустой, каждый день пустой. Вот мама говорит: «Забудь ты его, он же уехал, устраивай жизнь». Мама. Она это говорила. Она знала, что он уехал. Откуда она знала, если я сама не знала, куда он делся? Тогда я не задумалась. Мне было двадцать, я тонула, я хваталась за любые слова. А сейчас, спустя всё, эти мамины «забудь, он уехал» встали передо мной совсем в другом свете. – Кто тебе сказал, что я уехала с другим? Кто? Говори!!! Он молчал. – Твоя мать. Мама. Которая всегда говорила, что Кирилл мне не пара. «Безродный, внук сторожа, что он тебе даст». Которая хотела мне «нормальную партию, из хорошей семьи». Которая так радовалась, когда появился Герман, из семьи с положением. – Она мне сказала. – Кирилл говорил медленно, будто каждое слово доставал из-под завала. – Сказала, что ты уже уехала. Что нашла себе достойного человека. Что мне, если я тебя люблю, надо отпустить и не позориться. И письма мои, наверное, она… Я на её адрес слал, она обещала передавать. – Передавать. Меня начало трясти по-настоящему. Не от холода. Все эти письма. Каждый день. Он писал, а она их… И звонки. У неё был мой номер, старый, я его меняла раз пять. А он звонил на старый, который она мне «забыла» переоформить. Я вспомнила ещё одно. Как через месяц после того, как Кирилл пропал, мама вдруг засобирала меня к дальней родне в другой город. «Развеешься, сменишь обстановку». Я уехала на две недели. А теперь думаю: не тогда ли он приехал искать меня? Не в те ли самые дни, когда меня специально увезли подальше, чтобы наверняка? Я никогда не узнаю. И спрашивать у мамы страшно, потому что я не хочу услышать «да». – Мам. – Я произнесла это вслух, непонятно кому. – Ну как же так. Ты же мать. – Она думала, что спасает тебя, – тихо сказал Кирилл. – От меня. От нищего внука сторожа. Она не со зла. – Не защищай её. Не смей!!! – Я не защищаю. Я просто понял это раньше тебя, у меня времени было больше подумать. – Я думала, ты меня бросил. – Голос сломался посередине. – Семнадцать лет. Я поэтому за Германа держалась, когда он меня по капле убивал, потому что думала – а куда я денусь, меня же и первый-то бросил, значит, во мне дело. По щеке прошла горячая дорожка. Я смахнула её тыльной стороной ладони, зло, будто она была виновата. – А меня убедили, что бросила ты. – Он смотрел в одну точку. – И я тоже на этом всё построил. Что доверять нельзя. Что раскроешься – и предадут. Жену этим извёл, она не выдержала, ушла. Я думал, во мне сломано что-то. А оно не сломано. Мне просто соврали. Нам обоим соврали, а мы поверили и разбежались. – Гордость. – Я усмехнулась горько. – Ты не подошёл из гордости. – Не подошёл. Развернулся и уехал. Решил, раз она выбрала – не буду унижаться. Мне бы дурню подойти, спросить в лоб. Одно слово. Всё бы решилось. А я гордый был. – И я гордая. Я тоже не поехала тебя искать. Обиделась и закопалась. Мы сидели, двое немолодых уже людей, и смотрели, как чужая ложь и две наши гордости сложились и украли у нас целую жизнь. Не злодей с ножом. Не рок. Просто мамино «я хотела как лучше» и наше с ним «я не буду унижаться». Я вдруг заметила его руку. Часы. Те самые, потёртые. – Ты их не снял. Он посмотрел на запястье. – Ты подарила. На день рождения. Забыла? Я не забыла. Я копила на них полгода, с подработки. Он тогда сказал, что будет носить, пока не остановятся. Они, выходит, не остановились. – Столько лет. – Голос сел. – Ты носил их всё это время. – Больше нечего было носить. От тебя только они и остались. И вот тут я заплакала. Уже не пряча, не вытирая. Просто сидела на камне и плакала обо всём сразу: о той девочке, что ждала у телефона, о той женщине, что столько лет глотала обиды, о нём, который извёл себя и жену, о годах, которые нам не вернут. О маме, которую я даже ненавидеть толком не могла, потому что она давно старенькая и «хотела как лучше». Он не обнял меня. Просто сел рядом и был. И это было правильнее любых объятий. А потом я встала. – Мне надо побыть одной. – Алиса. – Не сейчас. Пожалуйста. Я узнала правду, но я не знаю, что мне с ней делать. Слишком много всего. Мне надо… переварить. Он не стал удерживать. Кивнул. Я пошла вниз к воде, одна оставив его у маяка. Семнадцать лет. Это целая жизнь выстроенная на лжи, которую я приняла за правду. Я растила дочь, работала, развелась. Меня не бросали. И теперь надо было как-то заново собрать себя только я уже не знала как…. Правду я теперь знала. А что с ней делать – ещё нет.