ГЛАВА 8

– А я смотрю, знакомое лицо. Алиса. Какими судьбами на моём курорте? Голос я узнала раньше, чем обернулась. Год не слышала, а внутри всё сжалось, будто и не разводились. Герман стоял у входа в кафе на набережной, поправлял манжету рубашки тем самым движением, которым он всю жизнь стряхивал с себя людей. Рядом с ним девушка молодая, худенькая, в лёгком платье. Смотрела в сторону, будто ей неловко. – Твоём курорте, – повторила я. – Божечки мой ты его выкупил, извини пока я не видела? – Всё язвишь. – Он улыбнулся, снисходительно, как больной собачке. – Не меняешься. Знакомься, это Вика. Вика кивнула. Коротко, без интереса. Руки не подала. Мы с Кириллом как раз вышли пройтись перед ужином. Он стоял рядом, молчал, и я спиной чувствовала, как он приблизился ко мне. Герман тоже это заметил. Конечно заметил, он на чужое внимание как собака на след. – А это кто у нас? – Он оглядел Кирилла с ног до головы, медленно, оценивающе. – Отдыхающий? Или из обслуги? Ты, Алиса, времени зря не теряешь, я смотрю. – Это Кирилл. И он не из обслуги. – Да мне без разницы, откуда он. – Герман сделал шаг ближе, понизил голос, будто по секрету. – Ты пойми, дорогая. Курортный роман – это так мило в твоём возрасте. Но давай честно. Кому ты нужна, а? Старая и возраст уже не тот, с ребёнком, с этой твоей вечной кислой миной. Вот оно. По самому больному, привычно, точно. Год назад я бы проглотила. Опустила бы голову, свернулась и ушла. Я так все годы замужества делала. Но что-то во мне за эти дни отросло обратно. – Мне сорока ещё нет. – Я держала его взгляд. – А тебе, Герман, сорок четыре. И ты приехал доказывать это молоденькой что ты ого-го. Кому из нас двоих страшнее в зеркало смотреть? Вика чуть повернула голову. Впервые на меня посмотрела. И в этом взгляде было не «соперница», а что-то другое. Будто она мысленно поставила галочку. Герман потемнел лицом. – Ты всегда была неблагодарной и склочной. ФУ!!! Я тебя из ничего вытащил, дал дом, статус... – Ты меня в этот дом замуровал, – я не повышала голоса, и от этого выходило только жёстче. – Я тебе тринадцать лет рубашки гладила и мнение своё в шкаф вешала. А ты меня «из ничего вытащил». Спасибо, благодетель. Только я обратно в это ничего не вернусь. Он поставил на столик стакан, который держал, – резко, вода плеснула через край. Люди за соседними столами начали оборачиваться. – Не устраивай сцену. – Голос у него сделался ниже, злее. Любимая его фраза, я её все эти годы слышала. «Не устраивай сцену, Алиса». «Не позорь меня, Алиса». Как будто это я всегда была проблемой. – А я не устраиваю. – Я даже усмехнулась, и это его сбило, он привык, что я опускаю голову. – Это ты подошёл. Это ты приехал за мной на другой конец страны с новой девочкой под ручку. Кто из нас двоих тут сцену устраивает, а? Вика при слове «девочка» дёрнула плечом. Не в мою сторону. Так дёргаются, когда попали в точку. – Вернёшься. – Он шагнул вплотную, и вот тут в голосе прорезалось злое, настоящее, из-под всего лоска. – Ещё как прибежишь. Наиграешься со своим строителем и прибежишь. Тебе идти-то больше некуда. Ты без меня ноль. Была ноль и осталась. И тут Кирилл шагнул вперёд. Не толкнул. Не замахнулся. Не крикнул. Просто встал между нами, спокойно, всем телом, и Герману пришлось отступить на шаг, чтобы не упереться в него. – Ты кто такой вообще, чтобы... – Я тот, кто просит тебя отойти от женщины. – Кирилл не повышал голос ни на йоту, и это било сильнее крика. – По-хорошему прошу. Один раз. Они стояли друг напротив друга. Герман выше, гладкий, холёный. Кирилл – жёстче, суше, с этими своими старыми часами на потёртом ремешке. И почему-то рядом с Кириллом весь лоск Германа вдруг стал дешёвым, как позолота, которая облезает. – Да пожалуйста. – Герман всё же отступил, хохотнул, поправил манжету. – Нужна она мне. Забирай. Через месяц сам взвоешь. Он развернулся к Вике. – Идём. Вика не пошла. Смотрела на него так, будто впервые видела, что он такое. Потом всё-таки пошла. Но у самого угла обернулась ко мне и сказала тихо, чтоб он не слышал: – Он со всеми так. Вы ни при чём. И ушла за ним. Я осталась стоять. Внутри всё тряслось, но снаружи я держалась, пока они не скрылись. А потом накрыло. Не слезами. Хуже. Сомнением. Потому что Герман, гадина, умеет одно: капнуть яду и уйти. «Наиграешься и прибежишь». «Кому ты нужна». И вот я стою на этой набережной рядом с Кириллом, которого знаю без году неделя, точнее знала когда-то, а теперь заново, и не понимаю уже ничего. Вдруг он прав. Вдруг это правда курортный морок. Вдруг я, дура сорокалетняя, опять поверила в сказку, а сказки для таких, как я, не пишут. Знаете, как это устроено у таких, как Герман? Они годами вбивают тебе в голову, что ты никто. Капля за каплей, между делом, не грубо. «Ну кто так делает». «Я думал, ты умнее». И ты сначала споришь, потом молчишь, потом веришь. И вот проходят годы, и ты уже сама, без него, думаешь про себя его словами. Он ушёл, а голос его остался у меня в голове и до сих пор комментирует. Вот же зараза. Даже отсюда достаёт. И самое страшное – он ведь знает, куда бить. Он столько лет изучал, где у меня болит. И сейчас ударил точно: «некуда идти». Потому что я и правда боюсь, что некуда. Что после него я уже не целая, а так, обломок, и обломку смешно надеяться на новую жизнь. Я стояла и глотала это, и Кирилл всё это время был рядом. – Не слушай его. – Кирилл всё это время стоял рядом, не трогая меня, ждал. – А если он прав? – В чём? – Что мне некуда идти. Что я прибегу обратно. Кирилл посмотрел на меня. Долго. И сказал просто, без нажима: – Тебе есть куда идти. Это во-первых. А во-вторых я не он. Я хотела ответить что-нибудь колючее, как всегда, чтобы спрятаться. Но не смогла. Потому что он не он. Это правда. Герман бы сейчас добивал, попрекал, что я устроила сцену. А этот стоит и держит, не касаясь. – Ты почему за меня вступился? – Я обернулась к нему. – Мог бы отойти. Не твоё дело вроде. Он помолчал, глядя туда, куда ушёл Герман. – Один раз в жизни я уже отошёл, когда не надо было. Хватит с меня. Я не поняла, о чём он. Тогда ещё не поняла. Списала на то, что он про какую-то свою историю, мужскую, мне не известную. А он смотрел мимо меня, в темноту, и лицо у него было такое, будто он сам с собой договаривает что-то давнее. – Пойдём. – Он качнул головой в сторону домика. – Домой. Домой. Он сказал «домой» про чужой гостевой домик, и это слово встало мне поперёк горла теплом. Он молча взял мою сумку, которую я, оказывается, всё это время комкала в руках, перекинул через плечо и пошёл. Я за ним. И всю дорогу до домика я думала одно: только оттаяла. Только-только поверила, что можно. И на тебе – Герман. Как напоминание, что за каждую надежду я потом плачу вдвойне. А ещё я думала про Вику. Про то, как она обернулась. «Он со всеми так. Вы ни при чём». Странная соперница. Совсем не такая, какой я её себе рисовала весь этот год. Я ведь как думала: увела мужа молодая хищница, вертихвостка, охотница за квартирой. А тут стоит девчонка с усталым лицом и говорит мне, брошенной жене, «вы ни при чём», будто извиняется. За него. За то, что он и её уже начал переделывать под себя, и она это, кажется, поняла раньше, чем я за все свои годы с ним. Бедная девочка, подумала я вдруг. И сама удивилась, что жалею её, а не ненавижу. Это что-то новое. Год назад я бы выцарапала ей глаза мысленно, а сейчас смотрю вслед и думаю: беги, милая, пока он тебя не выпил до дна, как выпил меня. Дома Кирилл поставил мою сумку на террасе. Постоял, будто хотел ещё что-то сказать, но, как всегда, не нашёл слов. Он вообще не мастер говорить, я уже поняла. Он мастер делать. Вот и сейчас – не стал утешать, не стал спрашивать, как я. Просто зашёл в дом, поставил чайник, достал из шкафа две чашки и молча кивнул мне на стул. И этот чайник, эти две чашки на чужой кухне сказали мне больше, чем все слова, которые Герман наговорил мне за годы брака. Я села. И впервые за весь этот жуткий вечер выдохнула. – Он ещё вернётся. – Я не поднимала глаз от стола. – Такие, как Герман, не отпускают просто так. Кирилл поставил передо мной чашку. – Пусть возвращается. Я никуда не уйду. Я обхватила чашку двумя ладонями, грея руки, и кивнула. А сама уже знала, что не усну. Что до утра буду лежать и слушать два голоса: его спокойное «не уйду» и Германов яд, который никуда не делся и нашёптывает, что все так говорят. Я легла за полночь. И где-то на грани сна поняла, что боюсь не Германа. Боюсь, что снова поверю.