ГЛАВА 7

– Ты чего встала? Алиса. Я окликнул её, а она стояла с телефоном, будто ей туда яд налили. Смотрела в экран и меня не слышала. Пять минут назад я её целовал. И это было как вернуться домой после того, как тебе сто раз сказали, что дома больше нет, а он стоит, целый. А теперь она стоит и белеет над телефоном. – Всё нормально. – Она наконец убрала телефон. – Женя написала. Ерунда. Соврала. Я вранью цену знаю, сам столько лет вру себе, что всё в порядке. Но лезть не стал. Проводил до домика, у двери она нырнула к себе, буркнув «спокойной ночи», и щёлкнул замок. Я остался на террасе один. Сел, закурить хотел, да бросил три года как. Взял стакан воды вместо. Сижу, гоняю по кругу одно. Целовал. И она не оттолкнула. Наоборот. Дурак старый. Радуюсь, как пацан, которому дали списать. Сорок два года мужику. Дело, счета, стройка на два года вперёд. А сижу на чужой террасе и глажу большим пальцем то место на ладони, где секунду назад была её щека. Вот тебе и «закрыть главу». Приехал закрывать, а сам открыл на первой странице. Знаете, что самое поганое? Я ведь всё это время думал, что перегорел. Что выжег дотла. Жену взял хорошую, работал как проклятый, дом строил, машину менял. И всё это время внутри лежало нетронутое. Как деньги в банке, которые боишься тратить. Она пришла, дотронулась, и оказалось, что там не пепел. Там всё живое. Столько лет пролежало живым, и я про это знать не знал. За что мне это. И главное – зачем сейчас. Я вспомнил, как она отстранилась первой. Не потому что не хотела, я видел. А потому что испугалась. Она вся в этом: рвётся и тормозит, тянется и отдёргивает. Колючка. Битая баба, которая один раз поверила и получила по зубам, а теперь боится собственной тени. Я такой же. Мы с ней два сапога. Оба обожглись, оба заросли коркой, оба теперь сидим по разные стороны стенки и делаем вид, что нам всё равно. Только мне не всё равно. Совсем. И вот что я себе сегодня сказал, впервые за все эти годы, вслух почти: я её не разлюбил. Ни на день. Ни жена, ни работа, ни расстояние – ничего не помогло. Я просто научился с этим жить, как живут с осколком, который не вынуть. Привык. А привычка – это не то же самое, что зажило. Я не спал почти. Под утро вышел на пансионат, чтобы руки занять. Рабочие ещё не пришли, я один в холле деда, с кувалдой на плече, разбирал старую перегородку, которую всё равно сносить. Бил и думал. Думал про то лето. Первый раз за много лет разрешил себе думать целиком, не отдёргивая. Мне было двадцать пять. Ей двадцать один, помладше. Мы тут, на этом берегу, всё лето. Я подрабатывал у деда, она приезжала на каникулы к тётке. Встретились у маяка, дурацки, я нырял, она смотрела. И всё. Понеслось. Я ей часы подарить не мог – денег не было. Это она мне подарила, на день рождения. А я ей отдал ракушку с дыркой, которую сам у моря выловил. Смешно теперь. Она носила эту ракушку на шнурке и говорила, что это лучше любого золота. Верил ей. В ту пору во всё веришь. Часы я потом так и не снял. Ни разу за все эти годы. Ремешок менял, механизм чинил, а сами часы – нет. Жена, бывшая, злилась: купи нормальные, ты же не нищий. Я отшучивался: примета такая. Врал. Никакая не примета. Просто снять их было всё равно что отрезать от себя последний кусок того лета. А больше у меня от неё ничего не осталось. Думал, что не осталось. А осенью всё кончилось. Я тогда уехал. Пришлось. Деду стало худо, слёг, и я рванул к нему, потому что кроме меня некому. Думал – на неделю. Растянулось. Я звонил. Писал. Она не отвечала. Потом мне сказали, что она уехала. С другим. Кто сказал – про это я себе думать не давал все эти годы. Больно было. А сейчас, с кувалдой в руках, вдруг зацепился: а кто, собственно, сказал? Откуда я взял, что она с другим? Я же её саму не спросил ни разу. Приехал, увидел издали, что она с каким-то гладким парнем под руку идёт, и всё. Развернулся. Ушёл. Гордый был, как индюк. Кувалда встала. А если я тогда не то увидел? Я эту мысль отогнал сразу. Нельзя такое думать. Если начну – придётся признать, что полжизни прожил на ошибке. Что сам, своими руками, гордостью своей дурацкой всё и порушил. Легче держаться за старое: она выбрала другого, я пострадавший, точка. Только вот у маяка, вчера, когда мы про это заговорили, у неё в глазах не было вины. Была своя обида, зеркальная. Она на меня смотрела точно так же, как я на неё. Как на предателя. Двое смотрят друг на друга как на предателя. А предал, выходит, кто? Рабочие пришли, загалдели, и я мысль эту спрятал. Не сейчас. Дострою перегородку хотя бы в голове, потом разберёмся. К обеду заглянула Надежда Павловна. Принесла морс в банке, поставила на подоконник, руки в бока. – Кирилл. Ты чего чёрный такой. – Не выспался. – Ага. Не выспался он. – Она села на перевёрнутое ведро, по-хозяйски. – Я, знаешь, старая уже, но не слепая. Между вами с Алисой что было. Давно. – Было. Прошло. – Прошло, как же. У тебя вон лицо, будто и не проходило ничего. Я молчал. Что ей объяснять. Она и так всё видит, эта женщина с рассадой. – Ты вот что. – Она сбавила тон, помягче. – Ты в этот раз не молчи. Мужики ваши все одинаковые: чуть что не по нему – губы сжал и в сторону. А баба ждёт, ждёт, а потом устаёт ждать. И уходит. И оба потом всю жизнь думают, что их бросили. Я на неё посмотрел. Она про нас будто в бумажке прочитала. – Вы это к чему? – К тому. Не молчи. Один раз промолчал – сам знаешь, чем кончилось. Откуда она знает, чем кончилось, я спрашивать не стал. Бабы такое чуют. Вечером я узнал про Германа. Случайно. Сидел у Виктора в отеле, по делу зашёл, а тот и обронил: заехала пара, мужик с молодой, из Ростова, фамилия Миронов, шумный такой, всё ему не так. Миронов. Из Ростова. Я не сразу связал. А потом связал. Алиса Миронова. Развелась год назад. Бывший муж по фамилии Миронов. Приехал сюда. С молодой. И меня как холодной водой. Не ревность даже. Хуже. Понимание, что вот сейчас, когда у нас только-только затеплилось, на этот берег заявился человек из её прошлого. Из моего, получается, тоже. Потому что если он тот самый гладкий парень с той осени... Я эту мысль пока не додумал. Но пружина внутри сжалась. Стоп, сказал я себе. Не гони. Мало ли Мироновых. Ростов большой. Может, совпадение. Но внутри я уже знал, что не совпадение. Слишком всё складно ложилось одно к одному, как плитка, которую я днём укладывал. Тот парень. Этот муж. Одно лицо, только постаревшее. Жизнь любит такие узлы завязывать, чтоб потом человек мучился, распутывая. И если это он, то выходит совсем скверная штука. Выходит, я тогда, той осенью, увидел её именно с ним. С будущим мужем. И решил, что опоздал. А что если я не опоздал? Что если я тогда сам всё бросил, а она ещё и не выбрала никого, металась, и я своим бегством её к нему и подтолкнул? От этой мысли мне стало так тошно, что я встал из-за стола. Раньше я бы что сделал? Отступил. Решил бы, что не моё дело, что куда мне лезть, что она сама разберётся. Ушёл бы в стройку, в сметы, в кувалду. Как тогда ушёл. Не в этот раз. Я столько лет молчал и отступал, и вот результат: сижу один в чужом отеле и узнаю про её жизнь от постороннего мужика. Хватит. Я всю жизнь считал, что молчать – это по-мужски. Что настоящий мужик не размазывает сопли, не выясняет, не бегает за бабой. Гордость, достоинство, всё такое. А теперь смотрю на эту свою гордость и вижу: это не достоинство было. Это трусость в красивой упаковке. Проще смолчать и уйти, чем сказать «мне больно» и остаться. Уйти – это одно движение. Остаться – это каждый день заново. Дед бы мне сейчас сказал: внук, ты дурак. Любишь, так борись, а не сиди сычом. Он бы прав был. Он в таких вещах не ошибался. Я встал, поблагодарил Виктора, вышел. Дошёл до домика. Свет у неё горел. Я постоял под дверью, собираясь с тем, что скажу. Слова, как всегда, не шли – я не мастер говорить, я мастер молчать, в этом вся моя беда. Но молчать я сегодня не буду. Застегнул ремешок на часах потуже, будто это придаст твёрдости, и постучал к ней.