ГЛАВА 6

– Ну наконец-то. А то ходишь как беженка. Кирилл стоял на террасе с моим синим чемоданом, и физиономия у него была такая, будто это он лично слетал за багажом в другой город и обратно. – Это ты его притащил? – Виктор из отеля отдал. Он у него по ошибке оказался. Я мимо шёл. Мимо шёл. С чемоданом наперевес через всю территорию. Ну-ну. – Спасибо. – Мягче я не умела, вышло колюче. – А то я уже сроднилась с этими двумя футболками. – Заметно. – Что заметно? – Что сроднилась. – Он поставил чемодан и впервые за всё утро посмотрел прямо. – Тебе идёт злость. Раньше ты была мягкая, а сейчас как ёж. Но идёт. И ушёл, не дожидаясь, пока я найду, что ответить. А я не нашла. Стояла над своим чемоданом, как дура, и почему-то улыбалась застёжке. Открыла – всё моё, родное, аккуратно сложенное ещё дома, в той, прошлой жизни, где не было ни этого юга, ни его. Платья, которые я собирала «на всякий торжественный случай», хотя знала, что случая не будет, что буду лежать бревном и молчать. Достала одно, встряхнула. Год не надевала. А сейчас вдруг захотелось. День вышел странный. Тёплый. Мы не сговаривались проводить его вместе, оно само так сложилось. Сначала он позвал на пансионат – не позвал, а буркнул «хочешь, покажу, что там», и я пошла. Потом я, глядя на его сметы, не выдержала. – Ты у кого плитку берёшь? – У поставщика. А что. – А то, что он тебя обувает процентов на тридцать. Я такую же закупаю тоннами для магазинов. Дай телефон, скину нормального. Он посмотрел на меня так, будто я фокус показала. – Ты в закупках? – Пятнадцать лет. Детские магазины. Знаю всех оптовиков от Ростова до Краснодара. Твой тебя доит, дружочек. – Дружочек, – повторил он и хмыкнул. – Ну скидывай своего. И я скинула. И он записал. И слушал, что я говорю, до конца, не перебивая, не доставая телефон, не глядя поверх моей головы, кивая в нужных местах. Мелочь. Мы просидели над его сметами часа полтора. Я вошла во вкус, разложила ему всё: где переплачивает, где его разводят на «доставку», где можно взять то же самое вдвое дешевле у проверенных. Он слушал и записывал в потрёпанный блокнот, от руки, карандашом. Кто сейчас пишет карандашом в блокнот. А он писал. – Ты чего застыл? – Думаю, где ты была раньше. Мне бы твою голову в начале стройки. Сказал – и осёкся. Потому что «где ты была раньше» повисло между нами с двойным дном. Оба услышали. Оба сделали вид, что нет. А я вспомнила, как последний раз рассказывала Герману про работу. Про то, что меня повысить хотят. Он тогда листал что-то в телефоне и в конце сказал: «Угу. Ты, главное, борщ не забудь, гости завтра». Вот и всё повышение. Я тряхнула головой. Хватит про Германа. Его тут нет. К вечеру мы дошли до пляжа. Не купаться, просто сидели на камнях, кидали гальку, и он рассказывал про деда. Как тот тут сторожил, как знал каждого отдыхающего по имени, как научил его, мальчишку, вязать морские узлы и чинить всё, что ломается. – Он у меня строгий был, – говорил Кирилл, и голос у него теплел, я такого голоса у него ещё не слышала. – Слова лишнего не вытянешь. Но если что пообещал – умри, а сделает. Я от него это перенял. Обещать – редко. А пообещал – всё. – Поэтому ты и обещал заберёшь меня отсюда навсегда? Вырвалось. Само. Я даже рот прикрыла, поздно. Он замолчал. Долго молчал, глядя на воду. – Поэтому. – Он не сразу поднял на меня взгляд. – Я тогда не пустых слов наговорил, Алиса. Я правда собирался. – И что? – И жизнь. – Он бросил камешек, тот запрыгал по воде, раз, два, три. – Долгий разговор. Не сегодня. Опять «не сегодня». Второй раз за два дня он подходит к самому краю и отступает. И я уже начинала беситься от этих «не сегодня», но одновременно и боялась услышать, что там, за этим краем. Потому что вдруг там что-то, после чего придётся пересобирать всю мою жизнь заново. – Он бы обрадовался, что ты восстанавливаешь. – Я перевела разговор в сторону. – Он бы сказал, что я идиот, вложил деньги в развалины. А потом бы прослезился и пошёл красить забор. Я засмеялась. По-настоящему. И он засмеялся. И мы сидели двое взрослых битых людей на тёплых камнях и хохотали над дедом, которого я не знала, и мне было легко впервые за не знаю сколько. А потом я поймала себя. Весь день. Целый день я ни разу не тронула палец. Тот самый, безымянный, где год как нет кольца. Я его кручу постоянно, машинально, пустоту эту глажу, привыкла. А сегодня – ни разу. Забыла, что там пусто. Я посмотрела на свою руку так, будто она чужая. Знаете, что такое этот жест? Год я кручу пустой палец. Кольцо давно сняла, ещё когда бумаги подписывали, а палец всё ищет его, гладит след, будто зуб выпал и язык лезет в дырку. Это не про Германа даже. Это про то, что я привыкла быть чьей-то. Замужней. Пристроенной. А осталась одна, и рука не знает, куда себя деть, вот и трёт пустоту. А сегодня не трёт. Сегодня руке было чем заняться – она весь день была то в его руке, то над его сметами, то кидала гальку. И мне стало и хорошо, и страшно разом. Хорошо – потому что, значит, отпускает. Страшно – потому что если отпускает старое, то на его место лезет новое, а новому я не верю. Новое один раз уже ушло от меня по этой самой тропе. – Ты чего застыла? – Кирилл заметил. – Ничего. Руку отсидела. Соврала. Он не поверил, я по лицу видела. Но не полез. Он вообще не лез, где не просят, и это было непривычно до слёз. Вечером Женя написала. Точнее, позвонила, голосом, потому что Женя молчать не умеет ни секунды. – Ну?! Рассказывай! Ты какая-то не такая, я по одному «алло» слышу! – Какая «не такая», Жень, всё нормально. – Врёшь! У тебя голос живой! Он у тебя год мёртвый был, а сейчас живой! Что там у тебя?! – Море. Солнце. Ничего у меня. – Алиска. Я тебя рожала не рожала, но знаю как облупленную. Там мужик. Я молчала. Женю молчанием не проведёшь, но и подтверждать я не собиралась. – Молчишь. Значит, мужик. Ой, мамочки. Ладно, не колю. Но чтоб потом всё, до последней запятой. И, Алис. – Она вдруг сбавила тон. – Ты только это. Позволь себе, а? Хоть немножко. Ты заслужила. Я нажала отбой, пока голос не выдал, что глаза на мокром месте. Мы вышли пройтись по набережной, когда стемнело. Она тут живая, с фонарями, лавками, музыкой из какого-то кафе, семьями с колясками. Я шла рядом с ним и молчала, и молчать было хорошо. Он остановился у парапета. – Алиса. – М. – Я весь день думаю, как бы сказать, и всё выходит глупо. – Так не говори. – Не могу не. И он повернул меня к себе, и я не отстранилась. Он смотрел, будто спрашивал разрешения, и я, наверное, разрешила, потому что он наклонился и поцеловал. Тихо. Осторожно. Как трогают то, что боятся спугнуть. Столько лет прошло. Целая жизнь между тем поцелуем на плите под маяком и этим, на ночной набережной. А губы помнили. Дурацкое тело всё помнило, будто и не было этих лет, будто я не выходила замуж, не рожала, не разводилась, не хоронила себя заживо в чистой квартире. Я отстранилась первой. Не потому что не хотела. Потому что хотела слишком. – Не спеши. – Голос вышел тише, чем я хотела. – Я столько ждал. Могу ещё подождать. И вот от этого «могу подождать», сказанного просто, без нажима, у меня внутри всё перевернулось теплее, чем от самого поцелуя. Потому что Герман никогда не ждал. Герман брал, если хотел, и отбрасывал, если надоедало. А этот стоит и говорит «подожду», будто я не женщина под сорок с прицепом, а какая-то ценность, ради которой не грех и потерпеть. Мы шли обратно, и он держал меня за руку, и я не отнимала, и впервые за год мне не хотелось домой, в мою стерильную нору. Мне хотелось вот сюда. К этому. У домика телефон дёрнулся. Сообщение. Я думала, Женя опять с допросом, глянула на ходу. И встала. Имя на экране я год пыталась стереть отовсюду: из телефона, из головы, из жизни. Герман. «Слышал, ты на юге. Мы с Викой тут неподалёку отдыхаем. Забавно. Может, пересечёмся?» Я перечитала. Потом ещё раз. Буквы складывались всё в то же самое. Он здесь. На этом же берегу. С ней. Я так и стояла с телефоном в руке посреди тёмной набережной, а Кирилл, отошедший на пару шагов, обернулся и позвал меня по имени.