ГЛАВА 2

– Ты его опять выкрутил на восемнадцать градусов. С ума сошёл!! . Я тут превращаюсь в мороженое. Мне холодно… – А я плавлюсь. Тебе холодно, мне жарко. Классика жанра. Кирилл даже головы не поднял от своих бумаг. Сидел за общим столом, разложив чертежи и какие-то сметы, и разговаривал со мной так, будто мы не полжизни не виделись, а вчера повздорили из-за пульта от телевизора. Первую ночь я почти не спала. Лежала на кровати и слушала, как за стенкой дышит он. Мне казалось, я слышу каждый его вздох, хотя, скорее всего, я слышала только собственное сердце. Под утро я конечно провалилась в сон, а когда вышла – он уже за столом , весь в делах, застёгнутый на все пуговицы, и как ни в чём не бывало. Я подошла к кондиционеру и демонстративно ткнула кнопку. – Двадцать три. И это мой последний компромисс в этой жизни. Ты меня понял? – Двадцать три меня доконает к обеду!!!!! – Значит, нас будет двое доконанных. Он наконец оторвался от бумаг и посмотрел на меня. – Ты стала очень колючая. – А ты стал такой наблюдательный и жёсткий. – Раньше ты такой не была. Что случилось, расскажешь? – Раньше я много какой не была. Жизнь, знаешь, шлифует. И не всегда в лучшую сторону. Я отвернулась к чайнику. Не хотела, чтобы он видел моё лицо. Потому что «раньше» было у нас запретным словом, а он его только что положил на стол между нами. Спокойно. Как соль передал за завтраком. Чемодана всё ещё не было. Второй день я ходила в одной и той же одежде, стирала бельё в раковине по ночам и сушила на спинке стула, потому что батарей в июле, естественно, нет. Женя бы оценила комедию: приехала на курорт с полным чемоданом красивого летнего, а хожу как погорелец, в том, что было на мне в дороге. – Мне надо на рынок, – это я скорее самой себе. – Хоть футболку купить. Не могу больше в этой, она уже стоит колом. – Надежда Павловна как раз собиралась. С ней и езжай, она там всех торговцев знает по именам. – Спасибо, обойдусь без экскурсовода. – Дело твоё. Он снова уткнулся в свои сметы. И вот эта его спокойная чуть сгорбленная над бумагами спина злила меня сильнее всего на свете. Я тут разваливаюсь на куски от одного его присутствия в трёх метрах, а ему хоть бы что. Сидит. Работает. Считает. Как будто я мебель, которую занесли и поставили в угол. Надежда Павловна меня всё-таки перехватила у калитки. Вынесла из кухни матерчатую сумку, сунула мне в руки список продуктов и объявила, что одну не отпустит, потому что «на рынке городских сразу видят и цену задирают вдвое». И мы пошли вместе. Рынок оказался очень живой Гора персиков, помидоров и винограда с загорелыми тётками, которые кричали каждой проходящей женщине «дэвушка, самый сладкий, попробуй не пожалеешь, а если не понравится денег не возьму». Я купила две футболки, шорты и лёгкое платье. Всё дешёвое.... Но плевать.. А потом у прилавка с зеленью я налетела прямо на Кирилла. – Ты же собиралась обойтись без экскурсовода. – А ты что тут делаешь? – Ем иногда. Странная привычка, знаю. Надежда Павловна смотрела на нас двоих с таким лицом, с каким смотрят кино на самом интересном месте, когда вот-вот всё выяснится. Только помидоры на прилавке перебирала будто ей действительно важен каждый помидор. Дальше вышло само собой, глупо и неотвратимо. Торговка, у которой я набирала персики, приняла нас за семейную пару и стала нахваливать «мужу вашему инжир возьмите, мужчинам очень полезно для сил». Я открыла рот сказать, что он мне не муж. Кирилл открыл рот сказать ровно то же самое. И мы оба замолчали, потому что объяснять всю нашу историю торговке персиков было бы долго, невозможно и глупо. – Берите инжир. – Кирилл кивнул на весы. – Жена настаивает. И я засмеялась. Впервые за не знаю сколько времени. Коротко, некрасиво, фыркнула прямо в кулёк с персиками. И он тоже усмехнулся, одним уголком рта, той самой знакомой усмешкой. А потом мы оба поймали этот общий смех на лету, как ловят падающую со стола чашку, и оба отдёрнули руки. Он отвернулся к инжиру. Я – обратно к персикам. Надежда Павловна очень старательно сделала вид, что ничего не заметила, хотя заметила всё. И на этом самом смехе меня выбросило туда. В то лето, без спроса, в одну секунду. Мне было двадцать лет и на мне сарафан в горошек, который я считала верхом красоты. Я беру персик самый большой и откусываю сок течёт по подбородку, а он смеётся и вытирает мне подбородок большим пальцем , прямо посреди рынка при всех, мне было так хорошо, что казалось это навсегда!!! Наивная дурёха…. Ничего не бывает навсегда…. Я мотнула головой отгоняя наивные воспоминания. По дороге обратно, когда Надежда Павловна отстала у палатки с рассадой, он вдруг заговорил. – Вон там, за мысом, старый пансионат. «Волна». Заброшенный почти весь. Я его выкупаю. – Зачем тебе развалины у чёрта на рогах? – Там дед работал. Сторожем. Всю жизнь почти. Я тут мальчишкой всё лето когда-то... Он оборвал себя на полуслове. Будто сболтнул лишнее и захлопнул дверь изнутри. – Что «всё лето»? – спросила я тихо, глядя себе под ноги. – Ничего. Давно это было. Не важно уже. И я не стала лезть дальше. Потому что то лето мы оба обходили стороной, как обходят по краю яму, в которую однажды вдвоём свалились и еле выбрались, каждый со своей стороны. – Ты хоть счастлива была? – спросил он вдруг, глядя прямо перед собой на дорогу. – Замужем-то. Я даже остановилась. – Что? – Ну ты же вышла замуж. Тогда, сразу. Быстро всё у тебя сложилось. Быстро сложилось. У меня. Он это говорит. – Это у меня быстро сложилось???? Это ты пропал в никуда, а я, значит, виновата!!! Он повернул голову, и в глазах у него было такое искреннее непонимание, что я на секунду сбилась. – Я пропал? – А кто? Пушкин? Мы смотрели друг на друга, и я видела: он не понимает. Или очень хорошо делает вид. И у меня внутри всё перевернулось, потому что в его лице не было вины. Совсем. А была своя обида, старая, такая же зазубренная, как моя. – Проехали, – оборвал он сам себя и прибавил шагу. – Давно было. И я не стала догонять этот разговор. Побоялась. Потому что если бы мы сейчас дошли до конца, до самой сути, мне пришлось бы решать, во что верить. А я не готова была. Знаете, что во всём этом самое странное? Я все эти годы была уверена, что ненавижу этого человека. Железно уверена. Он ведь просто взял и исчез тогда. Перестал существовать. Ни звонка, ни письма, ни единого слова. Я ждала, я извелась, я сходила с ума у телефона, а он растворился в воздухе, как будто меня и не было никогда, как будто всё, что между нами было, я себе выдумала. А теперь он спрашивает, пропал ли он. И смотрит так, будто это я растворилась. А сейчас он шёл рядом по пыльной дороге, живой, с пучком кинзы и кульком инжира, и ненависть почему-то не приходила. Приходило что-то совсем другое, тёплое и опасное, и вот от этого другого мне было в тысячу раз страшнее, чем от любой ненависти. Дома я застала на телефоне сообщение от администратора. Прочитала – и медленно опустилась на диван. «Здравствуйте! По поводу вашего номера: ремонт затянулся, освободится не раньше чем через полторы недели. Приносим извинения за неудобства. Можете оставаться в гостевом доме на весь ваш срок за счёт отеля». Полторы недели. В одном доме. С ним. Я перечитала три раза. Буквы упрямо складывались всё в то же самое. Вышла на террасу. Кирилл раскладывал купленное по пакетам, деловито и обстоятельно, отдельно зелень, отдельно фрукты. – Хорошая новость. Мы с тобой соседи надолго. Он замер с пучком кинзы в руке. Поднял на меня взгляд. И вот тут я впервые за эти два дня увидела, что ему тоже не всё равно.. – Насколько надолго? – Полторы недели. Как минимум. Он положил кинзу на стол. Очень медленно, будто она стала тяжёлой. И ничего не сказал в ответ.