ГЛАВА 3

– В смысле на нас двоих записали? Я никуда не записывалась. – Так в подарок же. За проблему с номером. Экскурсия на водопады, на домик оформили. А домик у нас с вами один на двоих. Надежда Павловна протянула мне листок с программой поездки так, будто вручала выигрыш в лотерею. Рядом стоял Кирилл со сложенными на груди руками и смотрел на этот листок как на повестку в суд. – Я не поеду. – И я не поеду, – эхом отозвался он. – Оба поедете. – Надежда Павловна была непреклонна, как таможня. – Деньги уплачены, автобус в девять у ворот. Не пропадать же добру. И хватит бычиться друг на друга, вы взрослые люди, а ведёте себя как в песочнице. В автобусе я села к окну, он – через проход. Демонстративно порознь, чтобы никто не подумал лишнего, хотя думать было некому. Группа подобралась пёстрая: семьи с детьми, две молодые парочки, которые целовались на каждом повороте, и компания шумных женщин, настроенных праздновать с самого утра. Одна из этих женщин, дама в панаме с цветами, всю дорогу оборачивалась на нас и наконец не выдержала. – А вы что же порознь сидите? Поругались? – Мы не вместе. – Я даже не обернулась. – Ой, да ладно. – Она махнула рукой. – По вам же видно. Двадцать лет живёте, поди. Я хотела объяснить, что мы не то что не двадцать лет, мы вообще никак не живём и не жили, а увиделись заново три дня назад после стольких лет пропажи, что и вслух-то произносить страшно. Но это заняло бы всю дорогу до водопадов, и я просто отвернулась к окну. Кирилл через проход хмыкнул. Значит, слышал. Значит, ему тоже смешно. И от того, что нам смешно с одного и того же, я уткнулась лбом в тёплое стекло и стала считать столбы вдоль дороги, лишь бы не смотреть в его сторону. Дорога петляла всё выше в горы. Гид что-то бубнил в микрофон про высоту над уровнем моря и местные виноградники. Я смотрела в окно и старательно приказывала себе не смотреть в сторону прохода. Получалось из рук вон плохо. Сначала всё шло строго по плану катастрофы. Жара стояла такая, что новая футболка сразу прилипла к спине. На первой же остановке я не смогла найти телефон, перерыла всю сумку, чуть не разревелась от собственной беспомощности, а он преспокойно лежал под сиденьем, куда сполз на повороте. Пока я его выуживала, вся группа ушла вперёд к смотровой площадке, и мы с Кириллом остались вдвоём, отставшие. А потом небо потемнело в одну минуту. И хлынуло. И остались мы вдвоём. Прижатые к стене, чтобы не заливало. – Вот тебе и юг. – Переждём. Это ненадолго, тут так всегда. Молчали. Вода лупила по крыше, стекала струями с краёв. Мокрое платье липло к коленям. – Ты правда покупаешь этот пансионат? – спросила я, лишь бы не молчать вдвоём под навесом, потому что молчать вдвоём было гораздо опаснее, чем говорить. Он ответил не сразу. Смотрел на дождь. – Покупаю. Дед там всю жизнь оттрубил, я тебе говорил. Я мальчишкой всё лето у него торчал, знал каждую половицу, каждую щель в заборе. – И зачем он тебе теперь? Столько лет прошло, развалина же. – Хочу восстановить. Сделать нормально, как было. Там при пансионате домик стоял, дедов. Пустой стоит, разваливается. Жалко. Говорил он скупо, короткими фразами, но я слушала и не перебивала. Было в этом что-то, чего я в нём раньше, в той прошлой жизни, совсем не знала. Взрослое, тяжёлое, вросшее корнями. Тот мальчишка, которого я помнила, был лёгкий, смешливый, из тех, кто загорается и тут же гаснет. А этот врос в землю, как дуб. И держался за свои развалины так, будто в них была вся его жизнь. – А чего ты меня слушаешь? – вдруг спросил он, скосив на меня взгляд. – Тебе же скучно. Про какие-то половицы. И вот тут меня царапнуло. Потому что это была неправда, мне не было скучно. Но привыкла-то я к другому. Герман, когда я начинала рассказывать что-то своё, про работу, про поставщиков, про Соню, всегда через минуту доставал телефон. Не грубо. Просто доставал и начинал листать, кивая невпопад. И я научилась не рассказывать. Свернула свои истории, как сворачивают шланг после поливки, и убрала подальше. Зачем говорить в стену. А этот сидит под навесом, мокрый, и переживает, что мне скучно про его половицы. – Мне не скучно. Он посмотрел на меня внимательно, будто проверял, не издеваюсь ли. Потом отвернулся к дождю и продолжил про свой пансионат. Про то, где была кухня, где комнаты для отдыхающих, как дед по вечерам обходил территорию с фонарём. И я слушала. И мне правда не было скучно. И это пугало больше всего. Телефон завибрировал в кармане. Видеозвонок. Соня. Я отвернулась к стене, приняла, и на маленьком экране появилась моя дочь. Веснушчатая, в бабушкином платке, замотанном на голове на манер восточного тюрбана. – Мам! Ты чего вся мокрая? Ты что, в море с телефоном полезла? – Дождь, Сонь. Я под навесом от него прячусь. – А там красиво у тебя? – Мокро тут красиво. И горы в тумане. Она затараторила без остановки. Про бабушку, про соседского кота, который повадился к ним на веранду, про то, как ходили в сад за абрикосами и она объелась до живота. Я слушала, вставляла «ага», «да ты что», «а он что», и вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. По-настоящему, до щёк. Не той дежурной вежливой гримасой, которую целый год носила на лице как маску, а так, как не улыбалась уже очень давно. – Мам. – Соня вдруг прищурилась в камеру. – Ты чего такая? – Какая такая? – Ты смеёшься. Ты давно так не смеялась. – Я всегда смеюсь. – Не-а. Я помню. Ты какая-то стала... другая. Хорошая. Двенадцать лет ребёнку. А видит меня насквозь, лучше всех взрослых. И ведь права, зараза. Другая. Я и сама это чувствовала, только себе не признавалась. Целый год ходила застёгнутая на все пуговицы, а тут за три дня расстегнулась и не заметила как. Соня заметила. Дети всегда замечают раньше нас, потому что смотрят не на слова, а на лицо. – Всё, солнце моё, дождь заканчивается, беги обедать. Целуй бабушку крепко. Я убрала телефон в карман. И только тут заметила, что Кирилл всё это время смотрел на меня. И не отвёл взгляд, когда я обернулась. Просто смотрел, как я разговаривала с дочерью, и было в его лице что-то чего я не смогла прочитать. – У тебя дочь. Не вопрос. Утверждение. – Соня. Двенадцать лет. – Похожа на тебя. Такая же языкастая. – Она лучше меня. Намного. Дождь и правда пошёл на убыль. Из стены превратился в мелкую морось, потом почти совсем стих. Мы выбрались из-под навеса. Тропа вела вниз, скользкая, вся в жирной раскисшей глине. Я оступилась на первом же шаге, поехала ногой. А он подал мне руку. Просто протянул раскрытую ладонь. Молча. Я смотрела на эту ладонь секунду. Может, две. За все годы брака Герман ни разу не подал мне руки на скользком месте. Он шёл впереди своей уверенной походкой и оборачивался только проверить, не отстала ли я… И мы пошли вниз, к автобусу, молча, держась за руки на скользкой глиняной тропе. Как двое совершенно чужих, посторонних друг другу людей, которым почему-то очень важно было именно сейчас не разжать пальцы. У самого автобуса он отпустил первым. Спокойно, без нажима, без значения, будто просто помог незнакомке спуститься. Я села к окну. Он – через проход, как и ехали. Но всю обратную дорогу я держала ладонь чуть сжатой, будто в ней что-то лежало. Будто её обожгло, и я боялась расплескать этот ожог.