ГЛАВА 4

– Тут несущая. Ломать не будем. Обходим. Прораб глядел на меня так, будто я предложил ему снести половину побережья. Молодой, лет тридцать, привык, что заказчик кивает и подписывает. – Кирилл Андреич, ну давайте по уму. Снесём, зальём заново, получите ровную коробку. – Дешевле, я это понял конечно. Я положил ладонь на стену. Кладка старая, дедова ещё, он при мне её латал, когда я под ногами путался. Такое не сносят. Такое чинят. Прораб пожал плечами и пошёл размечать дальше. Я остался. – И вот ещё, – окликнул я. – Крыльцо у дальнего дома не трогай вообще. Ни доски. – Так гнилое же. Провалится под гостями, отвечать кто будет.??? – Заменишь доски, каркас оставишь. По одной меняй, размер в размер. – Кирилл Андреич, это ж возни втрое. – Значит, втрое. Я плачу. Он посмотрел на меня как на блажного богача. Пусть смотрит. Ему не понять, что за крыльцо. Ему это доски, а мне память. Пансионат «Волна». Двухэтажный, облицовка местами обвалилась, окна крест-накрест забиты. Внутри сыро, со стен сыпалась извёстка. Тридцать лет назад тут была жизнь: отдыхающие, столовая, дед в форменной куртке обходил территорию по вечерам с фонарём. Теперь пусто. Я купил эту пустоту три месяца назад. Сам себе объяснил: вложение, восстановлю, открою мини-отель, отобью за пять лет. Цифры сходились. Всё сходилось. Врал я себе, конечно. Дом деда стоял за главным корпусом, ближе к скале. Маленький, в две комнаты. Туда я и не заходил ещё. Обходил. Держал на потом. Потом наступит, когда буду готов. Хотя кого я обманываю. Я к этому дому и близко подойти не мог не потому, что стройка не дошла. А потому, что там, в этом доме, последним летом мы с ней сидели на крыльце, и она чистила деду картошку, и он смотрел на неё и потом сказал мне: держись за эту, внук, таких одна на сто тысяч. Дед в людях не ошибался. Ошибся один раз. В ней. Или не ошибся. Вот это меня и грызло все эти годы. Потому что как ни крути версию, а концы не сходились. Была девчонка, которая смотрела на меня как на весь белый свет. И через месяц эта же девчонка выскочила за другого. За гладкого, при должности, при квартире. Люди так не переобуваются за месяц. Значит, либо я её совсем не знал, либо что-то было не так. Я выбрал верить, что не знал. Так проще жить. Обиделся, законсервировал, уехал строить свою жизнь без неё. И построил. Всё построил. Только дом деда обходил стороной. И часы не снимал. Телефон дёрнулся. Управляющий отеля, сосед по бизнесу, прислал, что моя постоялица так и не забрала багаж, авиакомпания привезла его к ним по ошибке. Моя постоялица. Смешно. Она не моя. Она вообще ничья, эта женщина, которая когда-то вычеркнула меня и пошла дальше. Я убрал телефон. Но багаж-то надо отдать. Вот тебе и весь я. Стою в пустом холле, планирую стройку на два года вперёд, а думаю про то, как передать бабе чемодан. Алиса. Я не сразу её узнал вчера. Точнее, узнал сразу, но отказался верить. Стоит в дверях, в дешёвой майке, злая, тонкая. И глаза те же. Всё те же самые глаза, из-за которых я в двадцать пять был готов на что угодно. Оказалось, не на что угодно. Оказалось, я сдался. Ушёл. Промолчал. Хватит. Вот что странно. Я эту встречу сто раз прокручивал за годы. Придумывал, как оно будет, если вдруг столкнёмся. То я холодный, спокойный, прохожу мимо, она смотрит вслед. То высказываю ей всё, что накопил. Готовился, как к переговорам. А вышло – стою столбом и не могу вспомнить ни одного заготовленного слова. Потому что она посмотрела, и все эти годы как корова языком слизнула. Внутри снова двадцать пять, лето, плита под маяком, и хочется схватить её за руку и спросить: ну зачем ты так, зачем. Хорошо, что не спросил. Гордость удержала. Та самая гордость, которая мне уже раз всю жизнь переехала. Я одёрнул сам себя, как одёргивают собаку. Не за этим приехал. Приехал за стенами, за домом, за тем, чтобы наконец закрыть эту главу. А не открыть заново. Прошёлся по холлу. Скрипнула половица под ногой. Дед всегда говорил: дом разговаривает, надо слушать. Я слушал. Дом молчал. Дом не знал, что сказать человеку, который полжизни притворялся, что у него всё в порядке. Дед бы не притворялся. Дед вообще не умел врать, ни людям, ни себе. Сторожил при пансионате сорок лет, получал копейки, а держался так, будто это он тут главный. И был главный. Все отдыхающие его знали, здоровались, дети бегали за ним хвостом, потому что он умел из коряги вырезать свистульку за пять минут. Меня научил. Руки у меня с тех пор помнят дерево лучше бумаги. Я сюда мальчишкой приезжал каждое лето. Пока другие пацаны гоняли в футбол, я с дедом чинил лодки, красил лавки, таскал вёдра. Мне нравилось. Дед говорил: работа руками лечит любую дурь в голове. Прав был. Меня всю жизнь только это и лечило. Когда с Алисой всё рухнуло, я в первый же месяц взял в руки инструмент и с тех пор не выпускал. Построил на этой злости целое дело. А ведь было в порядке. Дело выстроил с нуля. Женился. Развёлся. Снова дело. Квартира, машина, счета. Всё, что положено мужику к сорока двум. Только вот по вечерам иногда ловил себя, что смотрю на часы. Не на время. На сами часы, на потёртый ремешок. Часы её. Она подарила. Давно, в то лето. Я их не снимаю. Дурак, конечно. Сорок два года мужику, а он таскает на руке кусок прошлого, как пацан хранит в кармане что-то тайное. Пробовал снять. Один раз, после развода, разозлился на всё сразу, снял, бросил в ящик. Через три дня достал обратно. Рука без них была чужая. Вот и вся правда, которую я себе не рассказываю. Была у меня жена. Хорошая, между прочим, женщина, зла на неё не держу. Прожили шесть лет. Развелись тихо, без битья посуды. Она под конец сказала фразу, которую я запомнил: «Кирилл, ты со мной, но тебя тут нет. Ты всё время где-то в другом месте». Права была. Я всё время был в другом месте. На этом берегу. В том лете. С той, которую полагалось забыть. Детей не завёл. Хотел. Не сложилось. Живу с этим, не ковыряю. Мужику про такое ныть не положено. Скрипнула дверь. Надежда Павловна. Хозяйка домика, где я живу, а теперь ещё и Алиса.. – Кирилл, ты обедал? – Нет. – Ну вот. Мужики. Дом строишь, а сам голодный. Пойдём, накормлю. – Занят. – Занят он. – Она встала посреди холла, руки в боки. – Вижу, чем ты занят. Стоишь стенку гладишь. Проницательная старуха. Слишком очень., как в душу смотрит.. – Хорошая женщина твоя соседка. Колючая только. – Не моя она соседка. – Ну не твоя. – Она усмехнулась. – Соседка так соседка. А чемодан её, говорят, у Виктора в отеле лежит. Отдать бы надо. Мучается баба второй день без вещей. Она знала. Конечно знала. В этом посёлке все всё знают через час. – Отдам. И сам удивился, до чего быстро вырвалось. Надежда Павловна кивнула, довольная, и пошла к выходу. У двери обернулась. – Ты, Кирилл, вот что. Ты не молчи. Молчание – оно знаешь как выходит боком. Раз промолчишь, два, а потом жизнь мимо и прошла. – О чём это вы. – Ни о чём. Помидоры вон поливать пора. И ушла. Я стоял в пустом холле деда и думал что права. Только толку от их правоты, если я всё равно опять собираюсь сделать то же самое. Держать дистанцию. Отдать чемодан у порога, буркнуть «не за что» и уйти в работу. Я вышел из корпуса и запер навесной замок, ещё раз проверил. Достал телефон, написал Виктору: что чемодан заберу сам. Дорога к отелю шла вдоль моря. Я не смотрел на море. Я на него за три месяца насмотрелся. Смотрел под ноги и думал, что делаю глупость, и всё равно делал. Чемодан оказался тяжёлым, синим, с оторванной биркой на ручке. Я вёз его на тележке через территорию и чувствовал себя идиотом. Сорок два года. Бизнес, счета, стройка. А везу бабий чемодан, как носильщик, и внутри почему-то не раздражение, а что-то глубокое и хорошее. По дороге попался Виктор, управляющий, окликнул с крыльца отеля. – Сам понёс? Курьера бы вызвал. – Мимо шёл. – Ага. Мимо. – Он усмехнулся в усы. – Кирилл, ты этой женщине кто если не секрет? – Сосед по домику. – Сосед. Ну-ну. Соседям чемоданы через полпосёлка на своём горбу не таскают. Я не ответил. Что тут ответишь. Он прав, и я это знал, и всё равно тащил. У домика я остановился. За стеклом террасы горел свет. Она была там. Можно было оставить чемодан у двери. Постучать и уйти. Я занёс руку, чтобы постучать. И постучал.