Глава 18. Шах и мат

Фил

— Физкульт-привет, трезвенник!

Глеб заходит в небольшой тренажерный зал своего дома, где я с утра пораньше уже провел основную тренировку на ноги, а теперь решил немного подкачать руки.

— Привет. Ты сегодня рано.

— Решил взять с тебя пример. Ты в курсе, как бесишь своей дисциплиной?

Тихо усмехаюсь. Забавно, потому что всего год назад самым недисциплинированным человеком на свете можно было назвать именно меня.

— Как у вас с Алисой? — ненавязчиво начинает Глеб, и по его осторожному тону сразу понятно: он заготовил большую речь.

— Нормально. Почему спрашиваешь?

— Не знаю. Беспокоюсь о друге. Ты впервые спишь с одной и той же женщиной на протяжении целого месяца.

— И что? Это странно?

— Это необычно для тебя.

— Ну, вкусы меняются. — Продолжать этот разговор не хочется, поэтому я укладываюсь на скамью, беру десятикилограммовый блин и начинаю качать пресс.

— Да, понимаю. — Глеб задумчиво настраивает тренажер для ног под себя, но, судя по всему, тренироваться не собирается. — Просто ты странный.

— Трезвый, — со смешком выдыхаю, поднимая корпус.

— Смешно, но нет. Здесь другое.

— И что же?

Глеб бросает идею с тренажером, садится на соседнюю скамью и сцепляет пальцы в замок.

— Почему мне кажется, что ты себя наказываешь?

Как и предполагал, меня ждет головомойка.

— Может, ты просто слишком много думаешь?

— Или слишком хорошо тебя знаю.

— Каменский, говори прямо. Я устал от загадок!

— Что тебе сказал психотерапевт?

— Вот это поворот.

— Ну правда? Это все часть терапии, ведь так?

— Что именно?

— Всё это. Подъем ни свет, ни заря, правильное питание, ни грамма алкоголя, спорт и моногамия?

— Так говоришь, будто это что-то плохое.

— Нет, я рад, что ты нашел в себе силы измениться и следуешь предписаниям врача, но… Черт, Фил, ты же обманываешь и себя, и её! — вдруг выпаливает Глеб с тревогой в голосе.

Остаюсь лежать с блином на груди и таращусь в потолок, дожидаясь, пока он закончит свою лекцию.

— Ты меня слышишь?

— Да. Просто жду, когда ты начнешь говорить конкретнее. Желательно с именами, чтобы я понимал, о ком речь.

— Ты прекрасно понимаешь, о ком речь.

— Нет.

— Да, Фил! Ты знаешь, что ничего не чувствуешь к Алисе. Хотел бы, но не чувствуешь! И просто используешь её, чтобы казаться тем, кем на самом деле не являешься.

Сбрасываю блин, стягиваю полотенце с тренажера и молча ухожу в сторону душевой.

— Серьезно? Так и уйдешь, ничего не сказав?

— Мне нечего тебе сказать. Ты слишком зациклен на том, с кем я сплю. Это ненормально.

— Фил… — Глеб срывается за мной и, поравнявшись, добавляет тише, будто это какой-то глобальный секрет: — Я видел вас.

Глеб жутко бесит не потому, что лезет не в свое дело, а потому, что, черт возьми, прав. И был прав с самого начала, даже когда я яро отрицал очевидное. Алиса нужна мне как показатель того, что я меняюсь, но с момента моего появления на острове единственная девушка, которая волнует меня по-настоящему, — это Кира. Взбалмошная, самовлюбленная эгоистка и манипуляторша — всё, от чего я бегу, почему-то сильнее всего и притягивает.

— Кого — нас? — продолжаю играть в идиота.

— Тебя и Киру… на пляже.

Я напрягаюсь. Если друг видел, как она стонала в моих руках обнаженная в Купальскую ночь, придется признать и свое влечение, и всё, что Глеб сказал раньше.

— Я решил принять твое предложение посерфить рано утром, приехал в бухту и увидел вас.

— И? — С облегчением внутри и с напускным непониманием снаружи хмурю брови. — Это запрещено? Она твоя подруга, ты мой друг. Мы не можем не общаться, если оказываемся в одном месте.

— Вы не общаетесь, вы провоцируете друг друга!

— Господи… — закатываю глаза.

— Фил, между вами искры летят. Если для того, чтобы остановиться, вам нужно переспать — вперед, сделайте это и закроем тему. Но перед этим расстанься с Алисой. Она не заслужила такого отношения к себе.

Глеб проходит мимо, намеренно задевая меня плечом, и отправляется продолжать тренировку. Я всё же дохожу до душа и стою под горячими струями минут двадцать, пытаясь привести мысли в порядок и начать уже наконец поступать правильно. Хотя кто знает — может быть, я просто на это не способен. Не был хорошим парнем — нечего и начинать.

***

Песок постепенно остывает и окрашивается в золотой цвет уходящего солнца, однако людей на пляже только прибавляется — где еще встречать закат, как не у моря, тем более здесь, на райском острове.

Алиса ест свежую клубнику и запивает ее шампанским, протяжно мычит от удовольствия и прикрывает глаза, подставляя милый носик ласковым золотым лучам. Мы сидим на покрывале у самой воды и провожаем закат. Романтичнее картины не придумать, но, глядя на свою девушку, я, черт возьми, никак не могу понять: почему не влюбился? Алиса просто невероятная. Она похожа на самый сладкий сон — красивая, чистая, сияющая. После всего, что я видел в жизни, она должна была стать глотком свежего воздуха. Новой страницей. После этого курортного романа мы могли бы продолжить общаться: я могу позволить себе любой университет в любой точке мира, и это лето было дано мне как раз для того, чтобы понять, чего я хочу от жизни. Я должен захотеть Алису. Или кого-то похожего на нее.

Но чуда не случилось: хулиган не влюбился в отличницу, а у красавицы не получилось сделать из чудовища принца.

— Что? — Алиса кокетливо смеется, заметив, что я на нее смотрю. Наверняка принимает это за любование, а у меня ком в горле от того, насколько подло я с ней поступаю.

— Ничего. — Улыбаюсь. — Задумался о том, что ты сейчас съешь всю клубнику и мне не оставишь. — Игриво тянусь к корзинке в ее руках.

— А всё надо было раньше думать! — Девушка заливисто смеется и пытается отползти от меня с корзинкой, но я хватаю ее за щиколотку, отчего она резко вскрикивает.

— Ай-ай-ай!

— Что это у тебя? — замечаю под пальцами пластырь, наклеенный чуть выше косточки.

— Поднос уронила, один осколок отскочил в ногу.

— Глубоко порезалась? — нежно провожу пальцами по её ножке.

— Нет, лёгкая царапина. Просто заклеила, чтобы грязь не попадала, — отвечает Алиса и тянется к моему лицу, чтобы оставить ласковый поцелуй. — Мне уже пора, сегодня в ресторане египетская вечеринка. Нужно успеть обмазаться автозагаром с ног до головы.

— Автозагаром? — хмурюсь.

— Да, мы все должны быть шоколадками со сверкающим золотистым напылением.

— Звучит очень аппетитно.

— Визуально — да, но запах этой штуки просто невыносимый. — Алиса смеется и тянется к своей сумке. — Вот, понюхай. — Она открывает увесистый тюбик с кремом и подносит к моему носу.

— О, черт! — смеюсь. — Это совершенно точно не шоколад. Тебя подвезти?

— Не стоит, ребята уже здесь, они подкинут меня до дома.

— Хорошо, легкой смены!

Целую ее на прощание, после чего она вприпрыжку убегает в сторону дороги. Новый день — новая ложь.

Сегодня ажиотаж, и народ снова сходит с ума: гостей ждет главная вечеринка острова. Её устраивают в честь середины лета, хотя технически она приходится на последние дни июля.

Ещё по убранству, над которыми так усердно работала команда декораторов, было понятно, что тема шоу — шахматы. Весь персонал — в дизайнерской форме с торчащими воротниками и нарукавниками из органзы, по площадке расставлены огромные шахматные фигуры, а на сцене высится конструкция из больших кубов.

Глеб, Алиса и Ева сразу хватают приветственные напитки с подноса официантки, а я, как обычно, иду за водой с лимоном. Сажусь за барную стойку и окидываю взглядом всё вокруг. Я приехал сюда прочистить голову, подумать о будущем и, как бы банально это ни звучало, найти себя. Но в итоге запутался еще сильнее. Трезвая голова не значит ясная. Каждый раз, оказываясь в White Stone, я будто погружаюсь в транс, из которого не могу выбраться самостоятельно. Мне противопоказано смотреть на выступления Лазерной, находиться с ней на расстоянии нескольких метров или, того хуже, в одном замкнутом пространстве. Единственное верное решение, чтобы избежать катастрофы, — держаться от нее подальше.

По залу бегают прожекторы, музыка и свет меняются, прогревая публику перед грандиозным открытием вечеринки. Понимаю, что сейчас на сцену выйдет труппа, и тогда я уже никуда не смогу сбежать, как бы ни хотел, поэтому хватаю стакан и возвращаюсь к друзьям.

— Ребят, мне нужно отойти, вернусь через десять минут…

— Подожди, ты же открытие пропустишь! Это же самое интересное! — останавливает меня Алиса, хватая за руку.

— Что я там не видел…

— Малыш, но я хочу, чтобы ты был рядом.

— Я… — смотрю на сцену, на которой постепенно меняется освещение, притягивая внимание публики.

— Начинается, — ровным тоном комментирует Ева.

— Останься, это же всего на пару минут, — шепчет Алиса, и я сдаюсь. Поворачиваюсь к сцене в ожидании очередного погружения в другую реальность.

Первый аккорд врезается в тишину, как удар, — техно-бит, прошитый протяжным воем скрипки. Передо мной вырастает вертикальный лабиринт из огромных кубов: стеллаж, разбитый на идеально ровные квадраты размером с человеческий рост. Свет режет резко и жестко: одни ячейки залиты ослепительной белизной, другие утопают в густой черноте. В светлых квадратах мелькают черные силуэты танцоров, в темных — белые фигуры, подсвеченные будто изнутри. Шахматная доска, только не плоская, а живая, дышащая в такт музыке.

И среди всех этих фигур — Кира.

Она перетекает из позы в позу с такой текучей грацией, будто гравитация для нее — чужой закон. Белый костюм облегает каждую линию тела, и, когда она прогибается назад, упираясь ладонями в края куба, внутри у меня что-то болезненно сжимается. Музыка взрывается R&B-мотивом, и танцоры синхронно срываются с места. Они переворачиваются внутри своих ячеек, отталкиваются от стенок, зависают в невозможных позициях — боком, вниз головой, почти горизонтально. Кто-то прокручивается на одной руке, кто-то застывает в шпагате между гранями куба. Скрипка снова режет микс — высокой, почти истеричной нотой. Все разом опускаются на нижний уровень конструкции, бит становится тяжелее, агрессивнее. Техно нарастает, как надвигающаяся гроза.

И тогда начинается главное.

Удар ногой в пол. Синхронно. Все сразу.

БАМ.

Еще один.

БАМ.

Третий.

БАМ. БАМ. БАМ.

Пульс подстраивается под этот ритм, сердце колотится в унисон с ударами. Атмосфера густеет, воздух становится плотным от напряжения. Каждый удар — это вызов, угроза и обещание. Танцоры отбивают бит с такой яростной точностью, что кажется — еще немного, и они пробьют сцену насквозь.

БАМ. БАМ. БАМ. БАМ.

Не дышу. Весь мир сжался до размеров этой сцены, до черно-белых квадратов, до одной девушки, которая раздирает меня на части одним своим присутствием.

— Твою мать… — выдыхаю, вдруг заметив, что панель под ногами Киры ходит ходуном. Если она не прекратит так яростно по ней лупить, та сорвется с креплений.

Удары становятся только чаще и жестче. Я срываюсь с места, потому что уверен: надвигается катастрофа, и это вовсе не красивый финал номера, а смертельный. Несусь, грубо расталкивая толпу к самой сцене, пытаюсь выкрикнуть ее имя, но голос бесследно тонет в грохоте колонок.

Добегаю до сцены и не придумываю ничего лучше, чем еще раз докричаться до нее, но в это же мгновение танцоры делают последний, самый мощный удар ногой — и он становится роковым. Панель, служившая полом для Киры, с треском вылетает и, как в замедленной съемке, срывается с трехметровой высоты, падая у подножия сцены.

По толпе прокатывается волна испуганных ахов, пока я заторможенно поднимаю голову вверх в поисках девушки, которая секунду назад стояла на этой самой платформе. Кира, как истинный артист, даже бровью не ведет: одной рукой держится за веревку, закрепленную в верхней части куба, и с холодным выражением лица шахматной королевы медленно вращается вокруг своей оси, застыв в финальной позе. Где-то звучит тихая механическая мелодия, будто из музыкальной шкатулки, и от этого всё происходящее еще сильнее напоминает сцену из фильма ужасов. Несчастный случай на глазах у сотен людей превращается в адреналиновое реалити-шоу.

Но я знаю: эта панель не должна была упасть в конце номера. Я вижу это по лицу Киры, по тому, как она из последних сил держится за веревку. Замечаю, как перетянуто ее запястье. Бегу к диджейской стойке и, не спрашивая разрешения, резко переключаю тумблер освещения сцены. Вся декорация мгновенно погружается во тьму.

— Включи что-нибудь танцевальное и громкое! — на бегу приказываю диджею и несусь обратно, чтобы помочь Кире спуститься.

В темноте подтаскиваю лестницу, пока вся труппа испуганно выбирается из своих кубов и наперебой спрашивает, что произошло.

— Какого хрена?

— Мамочки, меня до сих пор колотит!

— Эта штука меня чуть не убила!

Голоса звучат отовсюду. Музыка заполняет пространство, отвлекая гостей от суматохи на сцене, которую работники наконец догадались прикрыть занавесом. Кира тем временем спускается по лестнице, и, как только оказывается на уровне моего лица, я обхватываю ее за талию и помогаю спрыгнуть.

— Ты… как? — сдавленно спрашиваю, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Понимаю, что выгляжу слишком заинтересованным, но сейчас мне плевать. Я чуть с ума не сошел, когда понял, что она может разбиться у меня на глазах.

— Всё в п-порядке… — дрожащим голосом отвечает Лазерная, пытаясь храбриться.

Провожу большим пальцем по уже проступающим на ее запястье синякам от веревки.

— Очень испугался… за тебя, — выталкиваю наконец, и в этом признании больше чувств, чем испытал за свою жизнь.

— Спасибо, что помог, — едва слышно произносит она. Ресницы подрагивают от легкой дрожи, и мне безумно хочется обнять ее и увести подальше от этого дурдома.

— Кира, слава богу, с тобой всё в порядке!

За кулисы врывается Тихон, и мое помутнение тут же сменяется ослепляющей яростью. Не даю ему к ней подойти и сразу накидываюсь, отталкивая назад:

— Из-за тебя, сука, она чуть не покалечилась!

— Эй, это не моя вина!

— Да что ты? Не твоя? А кто эту херню построил?!

— Фил, остановись! — слышу встревоженный голос Глеба где-то за спиной.

— Она была полностью безопасна! — орет ублюдок, и я стискиваю кулаки.

— Кира… я правда…

— Не говори с ней!

— Филатов, успокойся. — Рука друга ложится мне на плечо.

— Это был несчастный слу… — начинает урод, но не заканчивает, потому что я одним резким ударом разбиваю ему губу.

Всё внимание танцоров, наших с Кирой друзей и случайных зевак мгновенно сосредотачивается на этой картине. Краем глаза замечаю в углу Еву, как всегда стоящую со скучающим лицом, шокированного Глеба, уже готового скрутить мне руки в следующую секунду, и, черт возьми, Алису. На ее лице — чистое разочарование. Она видела мою реакцию, слишком красноречиво отражающую неприятную правду.

Оправдываться и извиняться я не собираюсь, поэтому просто молча расталкиваю людей и ухожу прочь со сцены.

Достаточно на сегодня спецэффектов.