Глава 19. Детектив под пончики

Кира

Дом наполнился умопомрачительным ароматом свежей выпечки, и всё, что для этого потребовалось, — всего-то один раз рискнуть собственной жизнью.

— Если бы я знала, что вы будете так меня отхаживать, придумала бы смертельный трюк ещё до того, как это стало модным, — подшучиваю я над Глебом, выкладывающим на стол купленный рыбный пирог и целую коробку сладких пончиков и берлинеров.

— Я решил, что нам всем нужны положительные эмоции после случившегося.

— Где-то в раю для него уже забронированы VIP-места, — комментирует Ева, ставя в центр стола большой чайник с чаем.

— Поверить не могу, что она сама по себе слетела, — продолжает причитать Мая, на которую вчерашнее происшествие произвело, кажется, даже большее впечатление, чем на меня, пострадавшую, на минуточку.

Игорь обнимает её за плечи и притягивает ближе. Мы все сидим в гостиной нашего просторного дома: за окнами с утра льёт дождь, так что мы не придумали ничего лучше, чем закутаться в пледы, заварить чай и устроить уютные посиделки с настолками и стрессовым перееданием.

— Надеюсь, организаторы это просто так не оставят, — говорит Игорь.

— А кто вообще в этом виноват? Строители? Или Тихон, который что-то не так рассчитал?

— Тихон здесь ни при чём, — встреваю я. — В его расчётах всё было верно. Это просто несчастный случай, слава богу, все живы.

— Несчастный случай? Кира, эта доска могла тебя убить!

— Не преувеличивай.

Наш спор прерывает внезапный стук по панорамному окну и все разом оборачиваются.

За стеклом — сплошная серо-синяя акварель из дождя, мокрого песка и бушующего моря. Ливень хлещет по участку так яростно, будто небо сегодня решило отыграться на всём побережье сразу. На фоне этой водяной стены фигура человека в тёмном плаще выглядит как кадр из хорошего детектива, где до правды мы доберёмся только к финалу.

Незнакомец стоит под самым карнизом, всё равно промокший насквозь, и терпеливо ждёт, пока его заметят.

Ева первой выбирается из пледа.

— Сейчас открою.

Она идёт к двери, а я почему-то неотрывно слежу за тем, как по стеклу ползут тяжёлые капли. От звука дождя, стука, приглушённых шагов по коже пробегает нелепый холодок.

Через минуту в дом вместе с сыростью входит незнакомец.

— Добрый день. Прошу прощения за беспокойство. Основные ворота мне, к сожалению, никто не открыл, пришлось зайти в обход, — говорит мужчина, проводя ладонью по мокрым волосам.

— У нас камера барахлит из-за дождя, — отвечает Ева. — А вы к кому?

Мужчина достаёт удостоверение.

— Оскар Побединский, следователь. По факту вчерашнего происшествия на сцене White Stone проводится проверка. Мне нужно опросить всех, кто был задействован в номере, и установить причину обрушения конструкции.

— Травмы как таковой не случилось, — я встаю с дивана и подхожу ближе. — Всё обошлось.

— И хорошо, — спокойно кивает он. — Но крепления были ослаблены не сами по себе. Сейчас моя задача — понять, идёт ли речь о халатности или об умышленном вмешательстве.

— Умышленном вмешательстве? — переспрашивает Ева.

Следователь смотрит на нас так, будто прекрасно знает, насколько неприятно звучит следующая фраза.

— Если говорить прямо… я рассматриваю в том числе версию покушения.

В комнате на пару секунд повисает абсолютная тишина.

— Вы думаете, кто-то специально открутил болты? — с круглыми глазами спрашивает Ева.

— Это одна из рабочих версий. Мне нужно поговорить со всеми, кто был на площадке, знал устройство номера или имел доступ к конструкции. Если вам удобно, я опрошу вас здесь. В противном случае позже приглашу для дачи объяснений в участок.

— Давайте здесь, — быстро реагирует Ева и отходит в сторону. — Я проведу вас в кабинет.

Она жестом указывает на лестницу. Следователь кивает и поднимается за ней на второй этаж, а я возвращаюсь в гостиную уже в совершенно другом настроении.

— Я правильно поняла, кто-то хотел тебя убить? — выпаливает Мая, едва следователь и Ева скрываются за стеной.

— Уверена, что это какая-то ошибка, вряд ли кому-то нужно меня убивать или калечить.

— Какой ужас...

Моя танцовщица ещё сильнее кутается в плед и почти сползает в кресле в полулежачее положение.

Комната словно резко выдыхает весь прежний уют. Мы больше не спорим, не шутим и не обсуждаем, кто сколько съест пирога. Все вдруг становятся тихими, погруженными в свои мысли. Глеб сидит в телефоне, Мая пьёт чай, Игорь щелкает каналы, чтобы найти по телевизору что-то более жизнеутверждающее и отвлечься от неприятных мыслей, другие ребята разбрелись по углам найдя себе занятие по вкусу.

Пока ребята по одному поднимаются в кабинет к следователю, я стою у окна и наблюдаю, как по стеклу скатываются капли. В гостиной собрались все мои друзья, но впервые мне этого недостаточно. Я хочу увидеть Фила — даже если он будет вести себя как придурок и делать вид, что я его раздражаю.

Звук сообщения заставляет меня вздрогнуть.

«Как ты?»

Улыбка едва касается моих губ, но я быстро беру себя в руки и отвечаю в стиле Киры Лазурской.

«Наивно полагать, что я буду рассказывать неизвестному, как я».

Не знаю, что вообще сподвигло меня отвечать на это бессмысленное сообщение. Наверное, нервозность из-за всей ситуации всё-таки убила пару клеток мозга.

«Грубишь, значит, всё в порядке с тобой. Отбой».

Вот же... идиотка.

Я набираю сообщение и стираю. Снова набираю — и снова стираю. Впервые в жизни я так долго не могу подобрать правильный ответ. Шутка не идёт. Сарказм не складывается. А признать, что я, возможно, сожалею о грубости, — нет, никогда на свете.

Сдавшись, упираюсь лбом в стекло и глубоко выдыхаю.

Он сломал мою операционную систему, и теперь я действительно становлюсь похожа на человека — со всеми этими присущими людям соплями, тревогой и глупым желанием быть любимой.

Новое сообщение приходит почти сразу.

«Ко мне приходил следователь».

Я выпрямляюсь.

«У нас он сейчас. Что ты ему сказал?»

«Всё, что знаю и видел».

Я молчу.

«Кто-то раскрутил болты перед выступлением. Как бы я ни злился на Тихона, это не его вина».

«То есть ты зря ему губу разбил?»

«Нет, там было за что».

«И за что?»

Моё сообщение остаётся без ответа. Теперь он решил поиграть в молчанку.

Я чувствую, как уголки губ снова предательски тянет вверх, и тут же подавляю это безобразие. Слишком много власти для человека, который ещё вчера действовал мне на нервы одним фактом своего существования. Но эта короткая переписка почему-то задевает куда больше струн, чем я обычно позволяю задевать мужчинам. Она забирается под кожу, туда, где у меня обычно броня, колкости и табличка «не влезай — убьёт».

— Кира, твоя очередь.

Ева подходит ко мне и кладёт руку на плечо.

— Иду, — отмахиваюсь я, убирая телефон в задний карман джинсов.

Не время сейчас разбираться и в том, что я чувствую и насколько сильно это непохоже на всё, что было до него.

Поднимаюсь в кабинет на второй этаж.

Кабинет отца, которым он почти никогда не пользовался, выглядит как идеальная комната для сеанса с очень дорогим психологом. Большое окно, за которым сереет дождливый сад, винтажная мебель, тяжёлые книжные полки, мягкие кресла и настолько дорогой дубовый стол, что за ним хочется либо подписывать международные контракты, либо наследство. Но следователь, к моему удивлению, выбрал более неформальный подход: он сидит не за столом, а на диване в углу комнаты. Перед ним — блокнот, чашка кофе, которую Ева успела ему принести, и выражение лица человека, который умеет слушать даже то, что ему не говорят.

Если честно, со стороны это больше похоже на дружескую беседу, чем на опрос. Но я уверена, что никому из моих друзей здесь не будет уютно.

— Кира, — говорит Оскар, сцепив пальцы в замок, — кто знал, что во время финальной части номера внутри конструкции будете именно вы?

— Вся моя труппа. Дем, Тихон. Возможно, кто-то из техбригады — они были на площадке, когда мы делали первый прогон.

— После финального прогона к конструкции кто-нибудь подходил?

— При мне — нет.

— Есть кто-то, с кем у вас были напряжённые отношения? Любой конфликт, который мог выйти за рамки рабочих?

Он произносит это спокойно, даже мягко, но всё равно меня раздражает сам факт вопроса.

— Конечно, нет. Я уверена, есть люди, которым я не нравлюсь, но не до такой степени, чтобы меня калечить. Мы что, в фильме Скорсезе?

— Понимаю, — кивает он. — Но в таких историях я обязан проверить и неприятные версии тоже. Давайте без обвинений, просто как упражнение на логику: кто в вашем окружении мог на вас злиться сильнее обычного?

— Господи... — я глубоко вздыхаю. — Я хореограф и шоу-мен. Каждый номер, который я ставлю, должен быть безупречен, поэтому я требую нечеловеческой дисциплины и полной отдачи от людей, с которыми работаю. Отвечая на ваш вопрос: ненавидит ли меня кто-то? О, безусловно. Желают ли мне смерти? Да, каждый раз, когда я заставляю танцевать один и тот же кусок снова и снова, пока всё не будет исполнено с ювелирной точностью. Так что, если вам нужны подозреваемые, можете арестовать всю мою труппу за коллективное покушение. Мотивы у них железные.

На мою тираду следователь лишь усмехается.

И, что хуже всего, не выглядит ни раздражённым, ни впечатлённым.

Я ведь и сама понимаю: говорю несерьёзно. Если бы кто-то не выдерживал нагрузок, он мог бы просто уйти. Для этого не обязательно устраивать мне покушение. Более того, если бы я покалечилась и вылетела хотя бы на пару вечеринок, вся труппа понесла бы огромные убытки. Никому из них не выгодно срывать шоу, как бы они ко мне ни относились.

— Хорошо, — говорит Оскар, делая пометку в блокноте. — Если вспомните что-то ещё — деталь, разговор, человека рядом с конструкцией, — сразу сообщите. Иногда именно мелочь меняет всю картину.

Он достаёт из кармана визитку и протягивает мне.

— Спасибо за помощь. Я буду на связи.

Я беру карточку и покидаю кабинет в окончательно испорченном настроении.