Глава 22. Гроза

Фил

Я остаюсь в баре ещё на несколько часов, даже отказываюсь погонять на байках с Глебом. Что-то внутри упрямо подсказывает: история не окончена. Мне нужно остаться здесь, влить в себя ударную дозу колы и ещё раз всё разложить по полочкам, иначе я так и буду ходить кругами, как идиот, которого наконец догнала собственная совесть.

Оскар сказал, что у меня осталось незакрытое дело. Аллегорию я понял сразу, но Кира — не моё дело. По крайней мере, не сейчас. Уже второй день я игнорирую Алису, боюсь посмотреть ей в глаза. Кажется, стоит ей только увидеть моё лицо — и она мгновенно поймёт всё, что я так жалко пытаюсь скрыть.

Раньше меня не особенно волновало, причиняю ли я людям боль своими поступками. Сейчас же это ощущается так, будто на меня вылили ведро помоев. Неприятно. Гадко. Стыдно. И сколько ни отмывайся — внутри всё равно липко.

Допиваю свой напиток и иду к сцене. К вечеру декорацию наконец разберут и уберут с глаз долой — дело закрыто, это больше не место преступления. Не знаю, что именно мной движет: дурное любопытство, чувство вины или желание убедиться, что всё это действительно произошло. Я обхожу конструкцию с задней стороны, нахожу старую лестницу, подношу её к каркасу и начинаю карабкаться вверх.

— Да чтоб тебя…

Брюки цепляются за торчащий гвоздь, и я слышу, как сочно рвётся льняная ткань.

Спускаюсь вниз, чтобы оценить масштаб катастрофы. Смотрю на прореху, провожу по ней пальцами и только тогда понимаю: гвоздь прошёл в миллиметре от моей щиколотки.

— Повезло… Интересно, сколько ещё человек покалечилось об эту дрянь? — бормочу себе под нос, но уже через секунду в голове происходит кроткое замыкание.

Ощущение будто нейроны, до этого бессмысленно метавшиеся в темноте, вдруг выстраиваются в единственно верный рисунок и бьют током в ту часть мозга, где хранится память.

Мое сознание уноситься к пляжу и тому прекрасному вечеру, окрашенному лучами закатного солнца:

— Что это у тебя? — спрашиваю я, заметив пластырь чуть выше косточки.

— Поднос уронила, один осколок отскочил в ногу.

— Глубоко порезалась?

— Да, нет, легкая царапина, заклеила, чтобы грязь не попадала…

***

Меня будто окатывает ледяной водой. Пластырь. Щиколотка. Крем автозагар с противным запахом. Старый ржавый гвоздь в декорации. Слишком много совпадений для случайности.

На что способна обиженная женщина? Я никогда не задавался этим вопросом всерьёз, но сейчас, глядя на этот ржавый гвоздь, вдруг понимаю: на многое.

Моя девушка всё давно поняла. Не знаю, когда именно: в тот день, когда я грубо взял её, представляя при этом Киру, или, когда исчез посреди номера, пытаясь скрыться от чар Лазерной, а в итоге всё равно угодил прямиком в логово ведьмы. Поддался её ядовитому обаянию, трахнул её пальцами, а на следующий день вёл себя так, будто между нами ничего не было.

У Алисы были причины ненавидеть Киру Лазурскую, но калечить?.. Это уже слишком. Слишком даже для девушки, которую я знаю. Слишком для любого человека. И всё же, если это правда, виновата не она одна. Я не пойду к Оскару со своей догадкой. Алиса не заслуживает, чтобы её арестовали за покушение, ведь в конечном счёте всё это произошло из-за меня. Из-за моей трусости, нерешительности, из-за страха принимать взрослые решения.

Если кому и идти в тюрьму, то мне. Я идеальный кандидат: одним преступлением больше, одним меньше. Свою душу мне уже не отмыть.

Некоторое время я просто стою под декорацией, глядя на этот проклятый гвоздь, будто он сейчас сам заговорит и снимет с меня необходимость принимать решение. В баре звенит посуда, кто-то смеётся, с кухни тянет жареным мясом и специями — жизнь вокруг продолжается так буднично, что меня от этого почти тошнит. У людей начинается вечер, а у меня внутри медленно, с сухим треском, складывается ещё одна катастрофа.

Я выхожу наружу. Воздух уже густой, тяжёлый, предгрозовой. Небо низко нависает над островом, будто вот-вот лопнет. По дороге я несколько раз почти разворачиваюсь. Слишком поздно для честности, слишком жалко выглядят мои запоздалые попытки что-то исправить. Что я ей скажу? Что, изменив ей, всё равно нашёл в себе наглость прийти и читать мораль? Каждый вариант звучит так, будто меня нужно с порога ударить чем-нибудь тяжёлым.

Но ноги всё равно несут меня к её дому. Наверное, потому, что дальше тянуть уже нельзя. Не могу больше делать вид, будто ничего не случилось, прятаться за молчанием, если именно оно привело к таким последствиям.

У дома Алисы я оказываюсь ближе к девяти вечера. Все ребята, с которыми она живёт, сегодня на смене. Небо затянуто тяжёлыми тучами, гром и молнии то здесь, то там красноречиво предупреждают: остров вот-вот снова накроет беспросветным ливнем.

Я вхожу в открытую дверь и почти сразу вижу её у окна большой гостиной. Она стоит, обхватив себя за плечи, и смотрит на надвигающуюся стихию. Даже не видя лица, по одной её спине, по тому, как высоко подняты плечи и как неподвижно замерло тело, я понимаю: разговор будет тяжёлым.

— Привет, — подаю голос, хотя она и так прекрасно слышала, как я вошёл.

— О чём ты хотел поговорить? — не оборачиваясь, спрашивает она.

— О нас…

— Как будто у нас вообще что-то было.

— Алис…

— Не надо, Влад. Ты же пришёл меня бросить, так?

От того, как она произносит моё имя — официально, почти чужим тоном, — внутри неприятно сжимается. Для всех я Фил. Для неё — Влад. Даже сейчас, после всего, между нами всё равно остался зазор, который уже ничем не закрыть.

— Я пришёл сказать, что знаю… — запинаюсь. Обвинить её напрямую не получается. А вдруг я всё надумал, притянул одно к другому лишь потому, что мне так проще? Удобнее объявить её виноватой, чем признать, до чего всё довёл я сам.

— Знаешь, что поступил как последняя скотина? — Она резко поворачивается ко мне, и я вижу заплаканные глаза, размазанную тушь и мокрые дорожки на щеках. — Сначала вселил в меня надежду, будто между нами может быть что-то настоящее, а потом пошёл и изменил мне с другой? Конечно, куда мне до неё, до королевы острова, да? Я же просто неуклюжая мышь рядом с её кошачьей грацией и телом модели. Так и скажи, что я была для тебя просто развлечением!

Последние слова она почти выкрикивает, но я не перебиваю. Пусть бьёт.

— Алис, я виноват. Я понимаю, что…

— Отлично. Мне сразу стало легче.

— Но и ты перешла границу… — мой взгляд опускается к её ноге, к тонкому следу у щиколотки. — Твой шрам. Я знаю, откуда он.

— О, ты знаешь? — отрицать она даже не пытается. Наоборот, вскидывает подбородок, будто готова обрушить на меня весь гнев небес. — Да, я повела себя как стерва. И что? Ей можно, а мне нельзя?

— Алиса, это же… это вообще нельзя сравнивать.

В ответ она вдруг смеётся — резко, даже немного зловеще. Смех ломается на вдохе, и я понимаю: это уже истерика. Достучаться до неё сейчас невозможно, ревность и обида прожигают её изнутри. Я не снимаю с себя вины, просто вижу: ни успокоить её, ни разойтись по-человечески у нас уже не выйдет.

— Раз я такая плохая, а она святая со всеми своими играми, то проваливай!

— Я не называл её святой.

— Проваливай! — Алиса хватает со стола стакан и швыряет его в меня.

Я успеваю увернуться, в лицо летят только несколько холодных капель.

— Прости меня.

— Никогда! — орёт она во всё горло, и меня по-настоящему пробирает. — Слышишь? Никогда. Проваливай!

Я пячусь назад, не зная, как ей помочь. Выхожу за дверь и ещё секунду стою под навесом, слушая, как внутри она что-то роняет или смахивает со стола — не разобрать. Потом всё-таки достаю телефон и решаю набрать её подруге, чтобы та приехала и побыла с ней. Мало ли что Алиса может натворить в таком состоянии. Если её истерика выйдет из-под контроля, я себе этого не прощу. Я и без того не простил себе слишком многое, но это добьёт окончательно — убьёт во мне то немногое человеческое, что ещё осталось.