Глава 27. Будь я тобой

Кира

— Каменский, хватит играть мышцами, подавай уже! — кричит Ева, поправляя солнцезащитные очки.

Она играет в паре с Игорем против Глеба и Фила.

Я устроилась на лежаке с книгой и изо всех сил делаю вид, что мне совершенно всё равно на перекатывающиеся под шоколадной кожей мышцы Филатова. Но каждый раз, когда волей-неволей вспоминаю вчерашнюю ночь, мне приходится сильнее свести бедра, пытаясь унять постыдную дрожь.

— Лазерная, не хочешь помочь этим бедолагам? — кричит мне Влад, подбрасывает мяч и отправляет его на другую сторону площадки.

Уверена, он окликнул меня именно сейчас, чтобы продемонстрировать и свою великолепную подачу, и себя во всей красе. Будто не я тут захожусь слюной и тоской по его пыхтящему телу — надо мной, подо мной, за мной, а потом передо мной, пока стою на коленях и заглатываю его член, а его пятерня сладко натягивает мои волосы, задавая темп.

— Лазурская!

Это последнее, что я слышу, прежде чем мяч врезается в столик у лежака и опрокидывает на меня холодный коктейль.

— Да что б вас! — подскочив, я начинаю вытирать ледяную воду с ног.

— Это знак пойти играть, — ржёт Влад, и в ответ я показываю ему средний палец.

Для друзей мы ведём себя как обычно, но я-то знаю, о чём думает Филатов, когда задерживает взгляд на этом жесте. Он задумчиво проводит большим пальцем по нижней губе, и это движение я почти физически ощущаю у себя между ног.

Всего мгновение — никому не заметное, мимолётное. Но я успеваю считать всё: и улыбку, и мягкий кивок, обещающий целый аттракцион удовольствия. Вот он уже снова подаёт, ребята перебрасываются подколками, а я вытираю остатки коктейля с голой кожи и украдкой поглядываю на Филатова.

— Кира, ты куда вчера пропала после выступления? — вдруг спрашивает Гера, вернувшийся из бара вместе с Маей.

— Ушла медитировать.

— Очень смешно. Как тебе наш номер? — Громов плюхается рядом со мной с банкой пива в руке.

— Ну, если смотреть одним глазом и накуренным, то нормально.

— Ты невыносима, в курсе?

— Мне говорили.

— Влад, тебя я, кстати, тоже вчера не нашёл. Думал, мы после шоу где-нибудь зависнем, — переключается Гера на Фила, с которым они в последнее время как-то особенно тесно сдружились.

Я поднимаю книгу выше, чтобы скрыть вероятный румянец. Сложить два и два здесь не составило бы труда, но о том, что между мной и Филатовым могло что-то закрутиться, догадывались только Глеб и Ева.

— Прости, друг, но у меня были планы поинтереснее, — Влад снова подаёт и сразу зарабатывает очко в команду.

— Поделишься?

— Девчонками не делюсь.

— У-у-у… — Глеб, Гера и Игорь начинают громко улюлюкать.

— Горячая? — добавляет Гера.

Чёрт возьми, Громов, заткнись.

— Очень. Горячее у меня никогда не было.

Я чуть не давлюсь своей колой, но, слава богу, на мой кашель никто не обращает внимания.

— Ого! Мы её знаем?

— Думаю, нет. Впервые увидел её в баре.

Филатов так красиво стелет, в голосе — ни грамма фальши. Я всё-таки осмеливаюсь взглянуть в его сторону. Мои глаза скрыты за огромными тёмными очками, но мне всё равно кажется: стоит дать ему хоть каплю внимания — и весь наш секрет вырвется наружу.

— Но в этот вечер, я так понимаю, ты свободен? — вдруг вступает в игру Глеб, и мне совсем не нравится его интонация. В ней есть что-то ироничное и провокационное, он не просто так задает этот вопрос.

— Почему? — спрашивает Фил, складывая руки на бёдрах и невольно отвлекая меня своими V-образными мышцами, уходящими прямо туда — к источнику моего бесконечного искушения.

— Ты же не спишь два раза подряд с одной и той же девушкой, — грубо напоминает Глеб и, подкинув мяч, с силой бьёт по нему.

— Это было в прошлом.

Фил отбивает, но после нескольких подач с обеих сторон всё-таки не успевает спасти мяч.

— И что? — Глеб подбирает его, чтобы пойти подавать, но вместо этого подходит к сетке вплотную и, сощурившись, заканчивает фразу: — Прыгаешь из одних отношений сразу в другие?

Чёрт. Он что-то знает.

— Может быть, — не поддаваясь на провокацию, отвечает Влад, и на щеках у него проступают ямочки от счастливой улыбки.

Вау, это приятнее, чем я ожидала, видеть его довольное, даже мечтательное лицо, в то время как он вспоминает меня. Это одновременно заводит и отдаётся покалыванием ещё в одном органе, которое совершенно точно не имело для меня никакого значения до этой минуты.

Воздух внезапно густеет, напряжение между парнями замечаю не только я. Ева, кажется, всё поняла уже давно — именно поэтому смотрит на меня с откровенным осуждением. Когда я ловлю её взгляд, она разочарованно качает головой и идёт к ребятам.

— Глеб, что ты пристал к нему? Взрослый мальчик, сам разберётся, — сестра тянет друга за плечо и уводит в центр площадки.

Я помню правила. Им не о чем беспокоиться. Лето закончится, а вместе с ним и наш с Филатовым роман. Все в плюсе, чего так заводиться?

— Пойду возьму себе ещё что-нибудь выпить! — резко вскакиваю с лежака и, игнорируя любопытные взгляды всех присутствующих, скрываюсь в пляжном баре.

***

Хореография для нового номера даётся гораздо сложнее, чем обычно. Я уже несколько раз прогнала придуманные две восьмёрки, а как выйти в третью — ума не приложу. Хожу по пирсу взад-вперёд, напеваю музыку под нос и схематично собираю рисунок танца, нанизывая движения одно на другое: шаг, шаг, поворот… Может быть, волна? Нет, лучше спад. Выгибаю спину, превращаясь в горбатую иву, и касаюсь костяшками пальцев деревянного настила.

— А дальше что? Партер?

Опираюсь на руки, красиво выезжаю вперёд на бедре, укладываюсь на живот.

— И? Что мы из этого положения можем сделать?

Поднимаю задницу и выгибаю спину — нет, движение не подходит под настроение музыки. Стоя на четвереньках, отбиваю ритм сначала ладонями, потом локтями, потом снова ладонями — бит слишком быстрый, мы не успеем сделать это в такт.

— А если… — вытягиваюсь и пытаюсь выполнить акробатический элемент лёжа, но путаюсь в ногах и снова оказываюсь на животе, заодно приложившись носом о деревянное покрытие. — Твою ж мать!

— Доброе утро!

Почти одновременно на моё яростное ругательство отзывается приторно мягкий, приветливый голос Евы. Сестра выходит из распахнутых стеклянных дверей дома в длинном шёлковом халате японского кроя, накинутом поверх чёрного купальника. Волосы, как всегда, уложены так, будто она вообще не ложилась спать.

— Хэллоу… — меланхолично бурчу, лёжа щекой на пирсе.

Ева проходит на террасу, садится в мягкое кресло, ставит рядом чашку горячего кофе и начинает медленно натирать ноги солнцезащитным кремом.

— Не в духе?

— Мягко сказано, — отвечаю, пребывая всё в том же состоянии полного и беспросветного отчаяния.

— Странно. Кажется, ты, наоборот, должна быть воодушевлена, порхать как бабочка и выдавать новую гениальную хореографию, — тоненьким голоском провоцирует Ева, продолжая доводить свои гладкие ноги до идеального блеска.

— С чего вдруг? — Я отклеиваю тело от пирса и сажусь в позу лотоса.

— Ну как же? Ты добилась своего, верно? — Она не говорит прямо, только бросает на меня многозначительный взгляд. Я продолжаю сидеть с каменным лицом, и Ева невозмутимо заканчивает: — Провела горячую ночь, так? Надеюсь, твои игры стоили того.

— Не было никаких игр. — Я не отрицаю, но и прямо её слова не подтверждаю.

— Уверена? — Ева озаряет меня опасной улыбкой, за которой в фильмах про супергероев обычно следует злодейский монолог. На эту роль моя сестра подошла бы идеально.

— Знаешь, мне тут понадобился молоток…

Что я говорила? Заходит издалека, как и положено настоящему злодею. Ещё бы начала с: «Когда я была маленькой…»

— …Я хотела подбить вечно отходящую панель над зеркалом в ванной. И знаешь, что заметила? Одну странную вещь.

Конечно, я прекрасно понимаю, к чему она клонит, но изображаю максимально заинтересованного слушателя, понятия не имеющего, чем закончится эта история.

— И какую же?

— В новом наборе инструментов не хватает одной отвёртки.

— Какое занимательное наблюдение, Холмс, — иронично комментирую, закатывая глаза.

— Это уже слишком, Кира. — Ева выключает свой ангельский голосок и переходит на серьёзный тон. — Без манипуляций никак?

— Я не понимаю, о чём ты говоришь, — раздражённо вскакиваю на ноги и начинаю разминать суставы.

— Прекрасно понимаешь. — Ева качает головой и тянется к кружке с кофе. — А если бы дело не закрыли, и следователь обвинил Агату или Маю? Ты бы призналась?

— Ева, что ты несёшь? — Я стараюсь звучать убедительно, но уже чувствую: бесполезно.

— Я знаю, что это ты открутила болты на своей декорации, чтобы спровоцировать Влада на эмоции.

— Почему ты так в этом уверена?

Ева не отвечает сразу. Медленно отпивает кофе, будто мы обсуждаем погоду. Проводит большим пальцем по краю чашки, стряхивает с халата невидимую пылинку и только потом поднимает на меня глаза — спокойные и убийственно ясные. В её размеренности нет ни сомнений, ни истерики. Она встает, поправляет съехавший край шелка и подходит почти вплотную.

— Потому что, будь я тобой… — Она делает паузу, идеальную для последующего выстрела в лоб. — Сделала бы то же самое.

С этими словами сестра скрывается в доме.

Только мы с ней знаем, что в этой фразе гораздо больше смысла, чем может показаться стороннему наблюдателю. Ева осуждает меня почти за каждое решение, но при этом сама устроена точно так же: не принимает поражений и, если понадобится, пойдёт по головам ради собственной цели. Просто свою тьму она прячет под элегантными платьями, безупречной укладкой и молчаливой холодной улыбкой.