Глава 28. Неравный обмен

Фил

После нашей напряжённой игры в волейбол Глеб больше не поднимал тему с кем я провёл ночь после французского вечера в White Stone. Он всё понял и, кажется, решил избавить меня от тирады в духе: «Я знаю, что ты совершаешь ошибку, но почему — не скажу». Сегодня Ева, Глеб и ещё пара наших знакомых уехали на другой конец острова — болеть за Каменского на мотогонках. Друг звал и меня поучаствовать, но я не собирался упускать шанс побыть с Лазерной без оглядки на то, что нас кто-то застукает.

На самом деле я и сам не понимаю, почему мы до сих пор прячемся от друзей. Они, кажется, давно всё поняли и, похоже, даже смирились — хоть и по каким-то своим причинам по-прежнему против. Но в этой тайне есть что-то острое, манящее. То, что я не могу коснуться Киры при всех, поцеловать её посреди толпы или просто притянуть к себе, когда захочется, разгоняет внутри такой голод, что, оставаясь с ней наедине, я буквально зверею. И всё же всё чаще ловлю себя на мысли: мне нужен уже не только секс. Хочется чего-то большего. Я помню наш уговор. Да и придумать хуже места и времени для чего-то настоящего, чем летний роман на острове, сложно. И всё равно с каждым днём забираюсь всё глубже, не осознавая, что подползаю не к райскому оазису, а пропасти.

Мы лежим в белых простынях прямо на пирсе дома Лазурских. Солнце медленно оседает в воду, разливая тёплые оранжевые блики по обнажённой спине Киры, вытянувшейся на животе.

— О чём думаешь, Лазерная? — нежно веду пальцем от её поясницы к позвоночнику, обрисовывая иероглифы у основания шеи.

— О том, что мне давно не было так хорошо…

— Мне тоже. — Склоняюсь и целую её в татуировку. — Не хочу, чтобы это лето заканчивалось.

Кира ничего не отвечает, только продолжает перебирать пальцами гладкие камешки рядом с собой.

— Что будет, когда оно закончится? — спрашиваю прямо.

— Ничего. Наступит осень.

— Наблюдательно. Но я не об этом.

— Ф-и-л…

— Ладно, спрошу иначе. Чем ты будешь заниматься потом?

— Я же говорила: буду путешествовать по миру.

— Звучит так, будто ты свободна и можешь принимать любые решения.

Кира неопределённо ведёт плечом — то ли «да», то ли «нет» — и нервно усмехается.

— Ну… можно и так сказать.

— Я тоже свободен. Абсолютно, — аккуратно подвожу к запретной теме.

— Не так, как я, — тихо произносит она, почти себе под нос.

— Что это значит?

— Ты живёшь в другом мире, Фил. И единственное место, где мы можем ещё немного насладиться друг другом, — этот остров.

— Не говори так.

— Но это правда. — В её голосе проступает печаль, но уступать она не собирается. — Хотела бы, чтобы это было не так, но, к сожалению… — Кира глубоко вздыхает и подтягивает к себе колени, накрытые простынёй.

— Почему? Просто объясни — почему?

Она качает головой.

— Не могу. Прости.

— Бред какой-то. — Отворачиваюсь и повторяю её позу. Даже представить не могу, что такого может скрывать её жизнь, чтобы не осталось ни единого шанса продолжить наше общение.

— Давай не будем об этом. — Лазерная кладёт щёку мне на плечо. — Лучше расскажи о себе. Чем планируешь заниматься после острова?

Я всё ещё на взводе от этой недосказанности, от её тайн, но долго злиться на Киру не могу. Особенно когда она так тихо льнёт ко мне, а не пытается расцарапать меня своими коготками или переспорить острым языком.

— Не знаю. Глеб сказал, что я пойму это здесь. Я, конечно, отнёсся к его словам скептически, но, если честно, был бы рад ошибиться.

— Совсем никаких мыслей? Может, ты открыл в себе какой-то талант?

Так непривычно слышать от неё подобные вопросы без привычной насмешки. Кира спрашивает искренне, и её зелёно-голубые глаза больше не кажутся опасными. В них столько света, будто ответы на мои вопросы и правда кроются где-то там. В ней. В девушке, которая за такой короткий срок подобралась слишком близко к сердцу. Ещё немного — и назвать её просто летним романом у меня язык не повернётся.

— Какой талант? — смеюсь, пряча за улыбкой новую волну тоски.

Когда я успел стать таким сопливым романтиком?..

— Какой? Да у меня пальцев на двух руках не хватит, чтобы всё перечислить. — Она игриво укладывается мне на колени, разметав волосы по простыне.

— Ты сейчас троллишь меня? — склоняюсь над ней, не в силах сдержать идиотскую улыбку.

— Хотела бы, но нет… — вздыхает Кира и вскидывает руку, готовая перечислять мои «таланты». — Ты отлично играешь в пляжный волейбол.

— Да-а, очень выдающийся талант. И, главное, редкий.

— Неплохо танцуешь.

— Это была разовая акция.

— Ты можешь профессионально заниматься сёрфингом… — Лазерная загибает третий палец, но и тут я нахожу контраргумент.

— Победа в любительском соревновании ещё не делает меня профессионалом.

— Ты обошёл Страхова. Он, между прочим, в прошлом году выиграл чемпионат Европы. Так что вполне можешь претендовать на этот спорт.

— Да, но я не хочу превращать сёрфинг в дело жизни. Тем более мне нравится резать волны в одиночестве, без всего этого соревновательного допинга.

— Я тоже. Не люблю подобные состязания.

— Да ладно! — запрокидываю голову и смеюсь. — Никогда в это не поверю. Тебе только дай кого-нибудь уделать — в любом доступном увлечении.

— Неправда! — Кира приподнимается на локтях. — Я люблю игру, это правда. Но сёрфинг прекрасен сам по себе — без всей этой мишуры и орущих трибун.

Мы понимающе хихикаем, переглядываясь. Я перебираю её волосы, мягко скользящие сквозь пальцы, и улыбка сама собой сходит с моего лица. Настроение меняется, становится тише, глубже, и я вдруг произношу:

— Странно, что мы с тобой вообще сошлись…

— Почему это? — Интонация у Киры всё ещё лёгкая и игривая, в отличие от моей.

— Говорят, противоположности притягиваются. А я смотрю на тебя — как в зеркало.

— Романтику сильно переоценивают.

— Думаешь?

— Уверена. Людям должно быть комфортно вместе, а мир почему-то продаёт любовь через боль.

— Это как?

— Ну знаешь… когда из миллиона людей выбираешь именно того, кого любить нельзя. И почему-то именно у него оказываются какие-то особенные глаза и тот самый голос, от которых внутри всё переворачивается. Но это же бред. Всегда можно найти человека, который подходит по всем пунктам, и не мучиться. Я никогда не понимала, зачем люди добровольно выбирают страдание.

Я тоже раньше не понимал. Но сейчас смотрю на неё и всё яснее осознаю, что попал. Потому что именно она и есть для меня обладательница тех самых особенных глаз и голоса.

— Значит, мы с тобой сошлись по причине комфорта? — откашливаюсь и стараюсь спросить ровно, будто её слова не полоснули изнутри, оставив после себя ноющую царапину.

— Да. Временно сошлись, чтобы провести это лето с пользой. — Лазерная выпрямляется, перекидывает через меня ногу и оказывается сверху, лицом ко мне. — Понимаешь, о чём я?

Её спокойствие режет сильнее, чем прямой отказ. И, как всегда, от неприятной правды я бегу в единственное место, где умею держать контроль.

— М-м… — наигранно щурюсь, делая вид, что не улавливаю её намёка. — Не совсем… — Подхватываю её за бёдра, направляя в неё уже готовый к приключениям член. — Может быть…

Медленно насаживаю её на себя и почти жмурюсь от того, как по телу расходится тягучее электричество.

— Может быть… — повторяет она за мной, прикрывая глаза ресницами. — Может быть… — приподнимается и снова опускается, с каждым разом позволяя мне входить всё глубже.

— Может быть, нам стоит остановиться, пока ты не подсела на меня? — дразню Лазерную, задерживая наверху на несколько томительных секунд.

— Я уже подсела. И даже села на тебя, — играет она словами, с силой сжимает мои плечи и резко возвращается вниз.

Меня прошибает мгновенно. В тугое, жаркое тело врезаюсь так глубоко, что внутри будто что-то перещёлкивает. В следующую секунду — зверею. Мне вдруг мучительно хочется взять её жёстко — потому что с ней слишком хорошо, чтобы отпустить. Потому что она заставляет меня чувствовать, выворачивает наизнанку, делает другим. С каждым новым разом примешивает всё больше эмоций, поднимает всё выше — только затем, чтобы однажды безжалостно столкнуть вниз, дерзко помахав ручкой.

— Сегодня играем по моим правилам. — Сжимаю её затылок, заставляя взглянуть мне в глаза.

В моём голосе уже не игра, а срыв и угроза.

Лазурская не успевает окатить меня порцией фирменного сарказма. Я резко разворачиваю её к себе спиной, ставлю на четвереньки и шлёпаю по ягодице. Она вздрагивает, коротко втягивает воздух и впивается пальцами в простыню.

Отлично. Смотри на море и проклинай меня, малышка. Потому что сейчас я буду брать тебя так, словно это может затушить разгорающиеся огонь внутри меня и принизить твою значимость.

Вхожу сзади резкими, быстрыми толчками, уже не думая о том, что мы на открытом пирсе, пусть и на частной территории. Мир сужается до солёного ветра, белых простыней, сбившихся под её коленями, спины, выгибающейся под моими ладонями. Я вколачиваюсь в неё всё глубже, ударяясь бёдрами о безупречную бархатную попку. Запускаю пятерню в волосы, тяну за корни — жадно, по-звериному, пока она держит меня за живое одними только своими стонами. Вот такой неравный обмен: тела на душу, похоти на чувства, удовольствия на любовь.