Глава 20

*Зара*

Из вязкого, рваного и беспокойного сна меня вырывает громкий стук в дверь. Слишком громкий и тревожный для дежурного визита на чай.

Накидываю на плечи халат. Дощатый пол скрипит под босыми ногами.

Распахиваю дверь.

– Зараза, горим! – Кричит Гриша, взмахивая рукой в сторону. – Горим! Деревня горит!

Тут же в нос бьёт запах – чужой, горький, удушливый.

Горим…

Одно лишь слово выжигает полумрак вокруг. Земля подо мной накреняется, почва становится зыбкой, и устоять на ней почти невозможно сейчас. За спиной Гриши огонь, ловко прыгающий с крыши на крышу.

– Зара!

– А? Да… Так, людей к реке, вещи не брать! Живо!

Бросаюсь в комнату Василисы. Дым проникает в дом, стелется по полу. В ушах гудит пульс, а сердце долбит ритуальным барабаном.

– Вася, солнышко, вставай! – Тормошу дочь за плечо. – Просыпайся, родная!

– М? – Сонно открывает один глаз. – Зачем? Уже утро?

– Давай, хорошая моя, – сгребаю её в объятия.

Бежим из дома.

На улице паника. Голоса и детский плач сливаются в тревожную какофонию. Ветер тащит за собой огненные искры. Языки пламени вырывают черепицу соседнего дома. Над деревней вздымается рыжее зарево, рвущее небо.

– Даша, держи детей! – Кричат вокруг.

– Спасайте скотину!

– Открою загон!

С Васькой на руках бросаюсь к коровнику.

– Зоренька, за мной, родимая! За мной, девочка!

Буквально силком тащу напуганную и упирающуюся корову к выходу. Ветер дует жаром в спину, а клубы дыма режут глаза.

Люди тащат детей.

Соседка проносится мимо с картонной коробкой. Слепые, жалобно мяукающие котята в ней жмутся к тёплому брюху мамы-кошки.

– К реке! Быстрее к воде! – Подгоняю народ. Ловлю баб Тасю, вручаю ей Василису. – Уходите отсюда.

– Мама-а-а! – Верещит Васька. – Без тебя не пойду! Не пойду! Не пойду!

В её маленькую дрожащую ладонь вкладываю повод Зорьки.

– Васёнок, посмотри, как она напугана! Её увести нужно. Она не справится одна, ей нужен кто-то храбрый рядом. Ты ведь храбрая?

– Д-да…

– Ты уведёшь Зорьку? Сделаешь это для меня?

– Хорошо, – глотает слёзы Васька.

– Я скоро буду. Прослежу, чтобы все ушли. Бегите!

Сирены воют где-то за лесом, приближаются, но страшно медленно. Люди бегут, кричат, тащат на себе узлы, детей, собак и кошек. Волочат упирающихся коз.

– Кто знает, откуда началось?! – Выкрикиваю в толпу.

– С восемнадцатого! Он в угли уже!

Восемнадцатый – дом Ромы.

Меня подкидывает, словно от удара током. Бегу против течения. Распихиваю локтями людей. Но мне нужно видеть его, убедиться, что он жив, что с ним всё в порядке.

– Рома! Рома!

Огонь рвётся по улице жадно, хищно, как зверь, сорвавшийся с цепи. Одно движение ветра, и искры огненными пчёлами взмывают, цепляются за сухие крыши. Деревянные домики вспыхивают один за другим, словно горстка старых щепок.

Это мой дом, моя деревня. Я вырастила её как ребёнка. Сейчас она горит, а вместе с ней горю я. Моё сердце трещит и обугливается вместе со старыми досками.

Пламя шипит, гудит, прыгает от сарая к сараю, от двора ко двору, пожирая всё, до чего дотянутся огненные языки. Ветер гонит искры дальше по улице, они залетают под крышу, в сени, цепляют солому, вяжут над дворами целые огненные мосты.

Крики детей, женский визг, топот ног.

– Все к реке! – Срываюсь на хрип. – К воде! Отходим все!

Всё идёт по кругу, словно само небо решило стереть деревню с лица земли за одну ночь.

Не умирай. Не исчезай. Держись, родимая!

С громким треском обрушивается крыша школы. Умирает всё, что делало меня мной.

Никогда ещё я не была так одинока.

Никогда не чувствовала такой беспомощности…

Бегу по огненному аду.

– Рома! – Срываю голос. – Рома!

– Городской к саду побежал! – Кричит кто-то, проносясь мимо.

– К какому саду?!

– К яблоням!

Вот же дурак! На кой чёрт?!

Мчусь туда.

Глаза режет гарь, а впереди, в рыжем зареве, уже вижу его силуэт. Рома тянет из колодца ведро за ведром, плескает воду на чёрную, сухую землю у корней яблонь. Огонь уже почти здесь – пляшет ехидно в траве, облизывает нижние ветки.

– Что ты делаешь?!

Он выпрямляется, лицо чёрное от золы, глаза горят.

– Я не дам им умереть! – Тяжело дышит, бросает ещё ведро на раскалённые корни.

Сухой мох мгновенно вскипает под струёй воды, а пламя всё равно подползает, жрёт землю, рвётся к ветвям.

– Наплевать! Наплевать, слышишь?! Мы уходить должны!

– Нет! Я должен спасти их, – упрямо качает головой.

– Оставь это! Ты не сможешь… Это не важно… Деревья – это просто деревья, слышишь?!

– Для тебя – нет, – отвечает хрипло. – Я не могу позволить твоему сердцу сгореть, Зара.

Ведро, опускаясь, гремит о стенки колодца. Рома снова и снова выливает воду в траву, на корни, на чёрные, обугленные ветви.

– Уходи, – шепчу. – Не надо… Пожалуйста, хватит.

– Не могу. Не могу! – Говорит он и вдруг смеётся. Нервно, зло. – Если сгорит твой сад – всё, что здесь было настоящим, исчезнет. А я… Я не хочу, чтобы тебе было больно. Не хочу, чтобы всё это умерло!

Пламя трещит всё ближе, и внутри у меня рушится защита, сгорает остаток гордости.

Он один против огня, против всей этой ночи, против моей отчаянной тоски. Упрямый, глупый.

– Дурак! – Кричу с обидой. – Прошу тебя, уходи! Я не хочу… Я не могу потерять тебя тоже! Не сад сейчас главное – ты. Живой.

– Позволь саду остаться садом, а не кладбищем. Ты ведь сама это говорила.

Огонь хватает кроны. Яблоневые ветви с глухим жалобным стоном тонут в пламени.

Стою посреди жаркого, рыдающего ада.

Невозможно…

Невозможно спасти ни сад, ни любовь, ни саму себя.

И в этом разрывающем душу миге не остаётся ничего, кроме как стоять рядом и смотреть, как всё, что я любила, уходит в чёрный свет.