Глава 23

*Зара*

Сквозь сад, что пережил огонь, иду босиком – тихо, чтобы не тревожить почерневшие ветви, траву, ещё пахнущую гарью и страхом. Яблони стоят живые, усталые, местами обугленные, но не сломленные, как и я сама.

Сердце моё яблоневое бьётся в этих стволах. Не сдалось, выжило, хоть и стало тяжелее, чем прежде.

Быть может, сад пережил пожар благодаря тому, что Ромка его водой залил…

Зря я его погнала. Зря.

Жалею.

А обратно позвать – гордость не позволяет. Да и зачем? Видимо, сами небеса решили, что не быть нам вместе.

Глажу ладонью шершавую кору. Долго не могу оторвать руку, будто хочу напитать деревья остатками своего тепла.

В памяти колется остро воспоминание о том, как Рома прижимал меня к этой самой яблоне.

Помню всё до мельчайшей детали. Его глаза васильковые. Горячее дыхание на щеке. Ладонь, крепко обхватившую запястье.

Кажется, вечность прошла с тех пор, а ведь это было всего одно короткое лето назад.

Одно лето и столько ненужной боли.

Деревня наша потихоньку оживает. До полного восстановления нам очень далеко ещё, но люди хотя бы воспряли духом, поверили, что не кончено ничего и всё в наших силах. Лица наши всё ещё тёмные от усталости и пережитого, но в глазах уже просыпается упорство.

Главное, что никто не сдался. Ни один человек. Ни одна душа.

Опускаю взгляд на свежую траву у корней.

Ушей моих касается странный звук, гонимый по саду резвым ветром.

Прислушиваюсь.

Звук какой-то чужеродный, не местный, слишком… Слишком правильный и механический. Тяжёлая песня города.

Подхватив подол платья, спешу из сада. На въезде в деревню колонна машин, строительная техника, люди. Разгружаются какие-то доски, цемент, строительные материалы…

Что..?

Да, я заказывала технику, писала заявления, просила у райцентра помощи, но мне сказали, что раньше середины осени никого прислать не смогут.

Неужели смогли?

Из-за КАМАЗа, гружёного щебнем, выходит Рома. Идёт неспешно, почти лениво. Прикладывает ладонь ребром ко лбу.

Машет мне.

Делаю пару шагов ему навстречу.

Сердце стучит громко, вибрирует на каждый шаг, отдаваясь дрожью в кончики пальцев.

– Зара!

– Что ты здесь делаешь?

– Помочь приехал, – улыбается, склоняя голову к плечу.

– Не нужна нам твоя помощь, – отрезаю холодно и вздёргиваю подбородок. – Мы сами справляемся.

Рома оглядывается на деревню.

Повсюду доски валяются – обугленные и свежие. Мусор свален в кучи. И на цветастых пледах, среди этого великолепия, обедают люди, не желающие в домах в тесноте сидеть.

– Да уж, вижу, как вы справляетесь, – криво ухмыляется. – Любо дорого посмотреть!

– Ром, правда. Я не хочу спорить. Помощь мне не нужна. Мы вытянем, как вытягивали всегда.

– А я всё равно помогу, – с хорошо знакомым мне стальным упрямством в голосе. – Знаешь, проникся я душой к этой вашей Карелии. Банька, коровы и пироги, заставляющие взрослых мужиков рыдать… Мне нравится! Так что я решил профинансировать ваш проект. И у меня на Малиновку огромные планы. Вот смотри, – он разводит руками. – Вот тут мы больницу построим. А на том пятачке, перед садом, детскую площадку сделаем. И это ты еще не представляешь, какие у меня идеи насчёт вашей школы!

В груди вдруг так тесно становится, что не вдохнуть.

Слова Ромы гремят, стучат по воздуху, как топор по сухой древесине, и с каждым его жестом с меня срывается слой за слоем усталость, горечь, вся та зола, которой я дышала годами.

Сердце лупит о рёбра, израненное и нежное.

В голове пусто – будто ветер с поля выдул всё оттуда, кроме старой глухой тоски.

И всё внутри рвётся, хрустит, рушится.

Слёзы, не спрашивая разрешения, катятся. Густо, горько, солоно, по щекам, по губам, по подбородку. Горячие, как летний дождь, и сильные, как весенний разлив.

Не прячу лица, не отступаю.

Пусть видят.

Пусть смотрят, как ломается моя крепость.

– Зара… – голос Ромы хрипнет, надламывается. – Не бойся. Всё будет. Мы построим, отмоем, вырастим заново. Всё, что хочешь. Только не гони меня больше. Я без тебя… Пустой.

Поднимаю на него глаза.

В них столько же любви и боли, сколько во мне самой.

– Я не знаю, как… – шепчу. – Забыла за столько лет, как это – чтобы кто-то рядом был, чтобы не тащить одной. Чтобы можно было просто стать маленькой и слабой, хоть на минуту. Я боюсь, Рома. Боюсь, что если сейчас отпущу всё, если доверюсь, то потеряю опять…

– Не бойся, слышишь? Я не уйду. Ну, хочешь – сожгу офис свой в Москве? Брошу все эти графики, всех своих людей. Здесь останусь, только ты держи меня. И люби, как раньше.

– А вдруг не умею я так больше? Я сломана. Вдруг не починить меня теперь?

– Ты не одна. Всё хорошо. Ты не сломана. Ты имеешь полное право быть уставшей, нежной, испуганной девочкой. Ты чувствительная и настоящая. И тебя не нужно чинить, тебя нужно просто… – Сгребает меня осторожно в объятия. Утыкается губами в мою макушку. – Тебя нужно просто обнять.

Ничего меня больше не держит.

Сотрясаюсь от рыданий на его груди.

– Не отпущу, – шепчет Рома. – Не отпущу тебя никогда, слышишь, ведьма карельская? Без тебя жизни нет. Без тебя воздух душит. Я люблю тебя. И ничего с этим сделать не могу, Зара.

Поднимаю на него влажные глаза.

– А если уйдёшь?

– Умру скорей, но не уйду. Моё место здесь. Рядом с тобой. С дочкой. Ты только скажи, что тоже меня… – Запинается. – Что я тоже тебе нужен.

Сглатываю тяжело.

Перед взором плывёт все. Воздух волнуется. И птицы, кажется, смолкают. И звуки работающей техники уходят куда-то далеко-далеко…

– Я люблю тебя, – шепчу, и небо над нами вдруг делается выше, шире, светлее. – Глупый ты мой. Как же люблю…

Он смеётся, прижимает меня к груди, а ветер шумит листвой, будто шепчет: теперь – всё по‑настоящему. Всё, что было выстрадано и выгорело, становится новой почвой, в которую можно пустить корни.

В груди разливается покой.

Теперь можно начинать всё заново.

Не из пепла.

А из любви…