Глава 18

— Ну так не покрывайте меня. Я же не просил.

— Я не тебя покрываю, — Муромов прикладывает упаковку мороженого к губе и выглядит даже немного абсурдно. — Я твоей матери шанс даю вытащить тебя без клейма.

Денис хмыкает, как будто познал уже эту жизнь.

— Если всплывет, что я закрыл глаза на Ледовый дворец, меня уволят, — спокойно, но строго говорит Муромов. — Не выговор будет, а с должности уберут. Кто придет вместо меня неизвестно.

Илья Романович с мороженым этим… Большой, серьезный, опасный мужик на моей кухне с пломбиром у лица.

Но все равно у него получается выглядеть брутально.

— Ты и службу мою подставишь. И меня. И мою дочь, может, лишишь единственного шанса ходить нормально и кататься на коньках. Ты сделал, как захотел, а последствия на всех раскидал. Мужчина так не делает.

Денис опускает глаза, как будто Муромову удалось зацепить его этим «мужчина так не делает» сильнее, чем все мои «я сказала».

— За то, что ушел без разрешения и обманул меня, теперь ты не просто под домашним арестом, Денис — но ещё и без телефона и компьютера, — ставлю ему ультиматум.

— Я вообще свободный человек. Я не обязан сидеть дома, как в тюрьме.

— Свободный человек сначала несет ответственность за свои действия, — Муромов ворочает мороженое другой стороной, — а не бегает ночью с теми, кто отжимает телефон у младшего.

— Я никого не бил! Я вообще его пальцем не тронул, если что.

— Ты стоял рядом, когда у мальчишки забрали телефон. Завтра толкнешь. Послезавтра уже заберешь что-то. Потом скажешь: «Да я не хотел». В колонии таких «не хотел» половина.

— Илья Романович…

«Колония» не то слово, которое мне хотелось бы слышать у себя дома.

— Нет, Василиса, пусть послушает.

Денис упрямо вскидывает подбородок. Весь такой взрослый, что хочется взять за плечи и тряхнуть, чтобы мозги на место встали.

— Вы меня пугаете?

— Предупреждаю пока, — Муромов убирает мороженое от губы и кладет на стол. — Пугать тебя будут другие, если туда попадешь.

— Да не попаду я никуда!

— Все так говорят. У тебя сейчас есть шанс нормально жить, — продолжает Муромов. — Учиться. Развиваться. Работать. Спорить с матерью. Встречаться с девчонками. Быть недовольным всем миром. Нормальный набор для пацана.

Беру и снова Илье Романовичу прикладываю холодное.

— А есть второй путь. Сначала «просто стоял рядом». Потом «просто телефон забрали». Потом «просто подрались». А потом у тебя уже не домашний арест, а режим по расписанию. Подъем. Проверка. Отбой. И там никому не интересно, что ты хотел «по справедливости», — повышает голос Муромов.

И меня как мать начинает разрывать. Я с одной стороны, рада, что кто-то поговорит с сыном по-взрослому, а с другой — мне хочется, чтобы Муромов уже перестал давить на ребенка.

Жалко его. Все равно же мой сын. Единственный.

Хоть и хорохорится, но ещё ребенок.

Пусть ему скоро и восемнадцать.

Где-то между тем моментом, когда у него не стало отца, и нынешним, когда ему явно не хватило мужского примера.

Муромов — вот достойный пример, как мне кажется. Только уже поздно, наверное.

А вторая часть понимает: именно это сейчас и надо. Не мои крики, не «ты меня в могилу сведешь», не «я ради тебя». А вот это. Коротко. Жестко. По-мужски.

Соберись, Вася, все правильно.

— Телефон на стол.

Денис поднимает на меня взгляд, как будто все до этого было шуткой.

— Мам, мне восемнадцать почти.

— По мозгам что-то не скажешь. Давай-давай.

— Мне для учебы надо.

— Для учебы будешь при мне теперь работать.

— Ноутбук тоже сюда.

— Ты серьезно?

— Более чем.

— Как я буду жить?

— Книги читать.

— «Преступление и наказание» рекомендую. Актуально, — не удерживается Муромов.

— Мам, это уже издевательство.

— Это классика, сынок. Но выбор, Илья Романович, так себе. Как пособие, чтобы, не дай бог, не начал применять на практике.

— Вы, Василиса Ярославовна, пессимист. Преступление он уже умеет у нас совершать, теперь пусть проникнется той частью, где будет наказание.

Денис нехотя достает телефон и кладет на стол.

— Ну вот, отлично. Теперь в душ и спать.

— Одиннадцать ещё, — бубнит и поднимается.

— На зоне уже отбой. Давай, мы изучаем режим «наказание».

В коридоре хлопает дверь ванной. Через несколько секунд шумит вода.

— Спасибо за мороженое, — возвращает мне Муромов.

— Как ваша губа, Илья?

Край все равно припух.

— Болит, посмотрите?

— Я уже ничего больше не могу помочь.

Губа эта нижняя разбитая и припухшая. А он умудряется выглядеть так, будто это не травма, а какая-то наглая деталь образа.

Подхожу и поправляю тейп.

Под кончиками пальцев колючая щетина. Под глазом родинка эта темная.

А ещё без полотенца, что там….

Стоп, Вась…

Муромов улыбается, специально подставляя свою губу.

— Не улыбайтесь, я же просила. Краям раны надо стянуться.

— Я стараюсь.

— Плохо стараетесь.

— Вы рядом, Василиса. Отвлекаете, — кладет руку мне на ногу и скользит пальцами вверх.

— Значит, тренируйте выдержку, — выпрямляюсь и хочу уйти. — Вы же у нас про строгий режим.

— Строгий, Василиса, — проводит рукой мимо моей попы, — но не каменный.