Глава 50

Муромов: «Может, мы всё-таки поговорим нормально и объяснимся?»

Муромов пишет первым на следующее утро.

Да я не против, но пока ещё не остыла.

И Ваня взбесил, и Илья, и сын какой-то странный.

И все так раздражают, что я вообще никого не хочу видеть.

Только хуже всем сделаю, если сейчас начну объясняться. Надо, чтобы прошел карантин.

ПМС, что ли? Чего так бесит-то все?

Роюсь в сумочке, нахожу остатки горького шоколада, что Муромов присылал с цветами.

Классное было время. Классные выходные.

Жаль, длилось недолго.

Отламываю кусочек и расслабляюсь.

Ненадолго.

Папа.

— Да, пап, привет.

— Васек, привет.

— Ты специально назвал меня когда-то Василиса, чтобы теперь издеваться.

Молчит.

— Василиска, ну ты чего на отца срываешься с утра пораньше?

— Ничего, пап.

— Муромец этот настроение, что ли, испортил?

— А при чем тут он вообще?

— Ой, похоже, он. Че натворил?

— Ничего, пап. Что ты хотел?

— Ты говорила, что он начальник полиции.

— Ты сам знаешь.

— Чего злая такая?

— Пап, я не злая, я на работе. Занята.

Отламываю ещё шоколадку. Иначе точно поругаемся.

— Помочь он может?

— Кто?

— Муромец?

— Он не Муромец, а Муромов.

— Так может?

— Если у тебя что-то случилось, так вызови полицию.

— Так вот, вызвал их. А они сказали, что я виноват. А я не виноват, это соседка…

— Пап, не хочу я про твоих соседок слушать.

И про Муромова не хочу. И звонить ему не хочу.

И не буду.

— Решать надо что-то, Василиса.

— Ну, пап… Давай ты сам решишь.

— Муромову позвони — и решим.

— Не хочу я ему звонить. Все? А надо — сам звони.

— Так ты номер дай, позвоню.

Опускаю взгляд на коврик для мыши. Номер уже чуть затерся, но виден.

— Пиши: плюс семь…

— Поругались, что ли?

— Пап, занимайся своими соседями, не надо ко мне сейчас лезть.

— Понял. И говорить с ним обо мне тоже не надо. Хорошо?

— Да понял я.

— Пока.

Запихиваю в рот большой оставшийся кусок шоколада.

Внутри меня будто спорят две совершенно разные женщины. Одна часть ненавидит его и хочет забыть. А вторая, кажется, успела влюбиться.

Отвечаю Муромову: «Занята, работы много».

Муромов: «Давай в обед».

Я: «И в обед тоже много».

Муромов: «Понял».

Очень хорошо, что понял.

Только, что понял, не понятно.

И со мной что, тоже не понятно.

Надо ещё дозаправку. Беру карточку и иду вниз к автомату с кофе и шоколадом.

Горького шоколада нет.

Ну, они специально, что ли, издеваются?

Никто никогда не ел тут горький шоколад, а тут вдруг весь съели.

Спокойно, Василиса.

Беру хотя бы кофе без сахара.

Отвлекаюсь на работу с девочкой с ДЦП. Но я не довольна ни тренировкой, ни своей отдачей.

Я должна полностью быть с ребенком, но как отдавать себя работе, когда внутри черт знает что?

В дверь стучат, и в кабинет заглядывает молодой парень.

— Да.

Смотрю в ежедневник: по записи никого.

— Василиса Мудрая?

Смотрит, сдерживая улыбку.

— Да.

Вот только пошути…

Заходит с букетом цветов.

— Вам доставка, — протягивает планшет.

— А можно, я сначала посмотрю, от кого?

— Я все равно его оставлю. Вы можете распоряжаться, как хотите.

Расписываюсь.

Между цветами нахожу маленькую карточку.

«Извини. И.»

И?

Серьезно?

Илья или Иван?

Они издеваются? Или сговорились все? Как тут добиться спокойствия и баланса? Где этот дзен словить?

Арррр…

Снова стук в дверь.

Ну, давайте. Удивите меня.

— Да!

— Здравствуйте, Василиса Ярославовна, — заглядывает Люба. — Извините, вчера не получилось позаниматься.

— Здравствуй, Люба, заходи.

— Ой, какие у вас цветы красивые, — разглядывает букет.

Бросает взгляд на карточку.

Черт.

Сейчас ещё напридумывает себе всего.

— Люб, нельзя пропускать наши тренировки.

Поднимаюсь, карточку выкидываю в макулатуру. Цветы несу на подоконник.

— Их надо в воду.

Я бы их выкинула вообще.

— Хочешь, тебе отдам?

— Это же вам подарили.

— А я не знаю, от кого, поэтому не хочу держать их у себя. Все равно выкину или отдам.

— Ну, если так… Хорошо, я не откажусь.

— Держи. Так что, сегодня занимаемся, как обычно?

Идти к ним желания нет, но надо. Я же обещала Илье.

— Нет.

— Почему?

— Василиса Ярославовна, я, наверное, не буду больше заниматься.

— Почему?

— Мама говорит, что эффекта нет.

— Так мы сколько занимаемся? Две недели всего? Эффект будет через месяц-полтора. Но точно будет.

— Простите, — поднимается.

— А мама твоя что? Реабилитолог?

— Нет, она тренер. Но у неё много таких девочек, как я, с травмами. И она говорит, что мне уже надо на лед. И я сама хочу.

— Рано, Люба.

— Я уже решила все.

— Папа знает о твоем решении?

— Ему все равно.

— Люба. Если бы ему было все равно, он бы не оплачивал это все тут, — показываю на наш центр.

И со мной бы в сомнительную сделку не вступал.

— Они с мамой там сами решают.

— Хорошо, — пожимаю плечами, — как знаешь. Но цветы все равно можешь забрать.

Как только она уходит, хватаю телефон.

Да что за.… Когда это закончится все?

Ищу в контактах Илью. И почти его набираю.

А зачем? Если они уже решили все? Если цветы от Вани, я все равно не хочу иметь с ним ничего общего.

Если от Ильи — пусть ими его жена любуется. И дочка заодно.

Набираю Ивана Иваныча.

— Да, Василиса.

— У меня сегодня уже никого нет, можно я отпрошусь с обеда домой? Плохо себя чувствую.

— Заболела, Василис?

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍— Не знаю. Просто плохо.

— Может, к врачу тебя?

— Да не надо меня к врачу. Я просто устала. Хочу домой.

— Ну хорошо, если нет пациентов. Иди.

— Спасибо.

Но по дороге набираю Дениса.

— Собирайся. Мы идем красить Ледовый дворец.

— Мам, ты чего?

— Мне звонили. Номера красок скинули. Сейчас я заеду, куплю, и пойдем красить.

— На выходных, может?

— Сейчас, Денис.

Мне надо сейчас чем-то заняться. Иначе я убью кого-то. Так хоть в нужное дело пущу энергию.

— Может, Муромова позвать?

— Крась давай. Сам накосячил, сам и исправляй.

Через час мы уже вдвоем орудуем валиками у Ледового дворца.

Специально оставляю дома телефон, чтобы никто меня не искал, не звонил, не писал.

И помогает. Я так усердно работаю, что меня понемногу отпускает. Прохожу стадию торга и уже почти готова к принятию, как… все обнуляет Денис.

— О, смотри, это дочка Муромова? — кивает в сторону.

Я оборачиваюсь и замечаю Любу с… видимо, мамой. Идут к Ледовому.

Отворачиваюсь к стене, продолжая красить. Делаю вид, что не вижу их.

Денис глазеет.

— Работай давай, — киваю сыну.

— Это мама ее?

— Не знаю. Крась, — говорю Денису.

— Я крашу.

— Ты пялишься.

Сама ещё энергичней вожу валиком по стене.

— Добрый вечер, — слышу за спиной хорошо поставленный женский голос.

Ну, конечно.

Не прошла мимо.

Разворачиваюсь.

Молодая. Стройная. Красивая. В домашнем светлом костюме, с идеальной осанкой и лицом женщины, которая даже мусор выносит так, будто ее снимают для рекламы дорогого йогурта.

Только изменила Илье с тренером.

Внутри, похоже, с гнильцой.

— Здравствуйте.

Люба стоит чуть сбоку, неловко держит в руках свою спортивную сумке. Смотрит на меня так, будто заранее извиняется.

— Я мама Любы, — растягивает губы в безупречно правильной улыбке. — Ирина.

— Приятно познакомиться.

На самом деле не очень.

— Люба сказала, что вы занимались с ней массажем?

— Да. Вела ее реабилитацию после травмы.

Ирина кивает так, будто принимает отчет у младшего персонала.

— Подскажите, а вы умеете делать не расслабляющие процедуры, а наоборот? Стимулирующие. Чтобы мышцы включались. Ну, нейромышечная активация, проприоцепция, работа со стабилизаторами.

Денис рядом чуть поворачивает голову.

— Умею.

— Тогда я готова нанять вас для курса таких процедур.

Готова?

Лихо.

— А вы врач, чтобы назначать ей такие процедуры?

— Нет, я не врач, но я много работаю со спортсменами и понимаю, что после травмы важно не просто расслаблять и гладить. Нужно возвращать тонус. Включать мышцы. Связки. Координацию.

Связки, конечно, мы сейчас «включим». В розетку.

С таким подходом.

— Связки не включаются. У них другая задача. И я как врач вам могу с уверенностью сказать, что Любе больше всего нужна не гонка за быстрым восстановлением, а стабильность без рывков.

— Послушайте, Василиса, как вас там, я знаю спортивную нагрузку изнутри. Если слишком долго расслаблять, мышца ленится. Ее надо стимулировать.

— Я рада, что вы знаете, что такое спортивная нагрузка изнутри. Но восстановление после травмы — это не тренировка на характер. У Любы сейчас не слабость, а защитный спазм. Мышцы вокруг голеностопа держат сустав так, будто любое движение опасно. Если я сейчас начну «стимулировать», она просто зажмется сильнее. Сначала расслабляем, возвращаем движение и доверие к опоре. Потом включаем стабилизаторы. Именно в такой последовательности.

— Что вы понимаете, я двадцать четыре на семь со спортом, — упирает руки в бока Ирина.

А в перерывах изменяла мужу.

— А я каждый день рядом с людьми, которые после этого спорта и травм пытаются вернуться в жизнь. Поверьте, это разные вещи.

— Вы не понимаете, насколько для Любы важен спорт.

Люба то на меня, то на Дениса. Вижу, что неудобно ей.

— Зато я понимаю, насколько для Любы важна Люба.

— А вы можете не думать и не высказывать свое мнение, а просто делать? Я заплачу.

— Нет. Я не беру деньги за то, чтобы делать человеку хуже. Если Любе сейчас нужен покой и снятие спазма, я буду снимать спазм. Если ей можно нагрузку — дам нагрузку. Но решать это буду я, а не вы через «я заплачу». Быстро включить мышцы можно. Быстро вернуть ребенка в травму — тоже. Я вторым не занимаюсь.

— Я поняла, — ухмыляется. — До свидания, Василиса Ярославовна. Мы найдем другого специалиста.

Уходит. Люба за ней.

Почему она папу-то не слушает. Она же прекрасно знает, какой он. Где вообще Муромов и почему это все разрешает?

Денис провожает Ирину и Любу взглядом, потом медленно поворачивается ко мне.

— Мам, ты сейчас была такая страшная.

— В смысле? — осматриваю себя.

— Нет, в хорошем смысле. «Я понимаю, насколько для Любы важна Люба». Это прям…

— Крась давай.

— Мам, она ее сейчас на коньки поставит. А Любе ещё рано.

— Надо Муромову звонить и предупредить. Пусть делает что-то. Я телефон не взяла.

— Я тоже, мам.

Осматриваю стену. Мы ещё и половину не покрасили.

— Надо звонить, мам, давай, звони Муромову. Пусть что-то сделает.

— А ты чего вдруг переживаешь?

— Ничего, — резко отворачивается и красит.

— Я чего-то не знаю, Денис?

— Ну, не хочешь — не звони, — пожимает плечами и красит. — Сама потом жалеть будешь.

Не хочу я ему звонить. Потому что…

Но Люба не виновата, что между нами вчера было «потому что».

Ладно.

— Я пойду за телефоном, наберу Муромова. А ты докрашивай.