25

Заключение врача тем же вечером я прячу в ящик рабочего стола в спальне.

Не то чтобы я трушу, но теперь это кажется неуместным.

Первый порыв схлынул, и перспектива близости с мужем выглядит преждевременной. Отдавать долги мне ни к чему. А пробовать меня языком — тем более. С недавних пор я не играю в такие игры, и ноль очков в свою пользу не считаю чем-то вроде поражения. Скорее наоборот.

Паша возвращается около часа ночи, а я к тому времени уже лежу в постели, готовясь ко сну. Встречать его, разумеется, не выхожу.

От Лики знаю, что в баре собралась исключительно мужская компания, потому что её туда не позвали. Я об этом даже не спрашивала, она сама поделилась, с обидой на Антона и явной досадой в голосе.

Накрываюсь одеялом до талии и зажмуриваю глаза, чувствуя, как сердце предательски толкается в груди в такт приближающимся шагам.

У каждого из нас своя комната и своя территория. Но так выходит, что моя доступнее, хотя бы потому, что я ночую с Алисой. А Алиса у нас общая.

Паша тихо стучит костяшками пальцев. Не получив ответа, заходит в спальню и осторожно приближается к детской кроватке, зная, как трудно даётся укладывание дочки.

Я лежу лицом к стене, не в силах пошевелиться от парализующего оцепенения. И это единственное, что спасает меня от разоблачения.

Свежий воздух, которым я наполнила комнату перед сном, постепенно смешивается с ароматом мужского одеколона и дорогого коньяка. Паша не пьян, но заметно расслаблен. Подогрет ровно настолько, чтобы идея держать дистанцию показалась мне очень разумной.

Я ясно представляю, как он склоняется над кроваткой, и понимаю, что его внимание приковано не только к дочери, но и ко мне. Слишком ощутимо давление между лопаток и ниже.

Мне сложно сформулировать чёткий ответ, почему я помогла ему с разрядкой в ванной.

Почему не оттолкнула и не ушла. Почему позволила себе трогать его, сжимать и ласкать рукой. Почему целовала в ответ, дрожа от соприкосновения языков, хотя ещё недавно верила, что стена, выстроенная мной, достаточно крепка, чтобы устоять.

Сначала казалось, что в этом нет ничего страшного или противоестественного. Обычная механика, упрощающая происходящее. Но потом всё зашло слишком далеко, как по инерции.

Раздаётся шумный, резкий выдох, бьющий по нервам хлеще плети.

Паша ещё несколько секунд стоит посреди спальни, но потом разворачивается и уходит, прикрывая за собой дверь.

И только тогда я снова учусь дышать ровно, успокаивая сердце и пульс, едва не сошедшие с ума от перенапряжения…

***

А уже утром контакт с мужем ощущается иначе — трезвее и спокойнее.

Пока мы с Алисой провожаем его на работу, я ловлю себя на мысли, что привычная рутина вернула долгожданное ощущение устойчивости.

Я желаю Паше хорошего дня, он отвечает тем же.

Вручаю ему ягодный пирог, протягиваю ключи и телефон с комода — того самого, где ещё вчера лежало врачебное заключение, и ни капли не жалею, что спрятала его. Так будет правильнее. Наверное…

— Сейчас мама позавтракает, и мы пойдём гулять, ладно? — говорю я дочке, усаживая её в электрокачели, как только за мужем закрывается дверь. — А ещё мама выпьет кофе, потому что кое-кто этой ночью уж слишком часто будил её.

Как ни странно, декрет не кажется мне скучным. Возможно, потому что у меня есть помощь и дело для души, а ещё — несколько подруг в новом районе. Они немного старше, чуть более опытные, но никогда не демонстрируют это свысока.

Обычно мы берём лимонад и отправляемся на долгие прогулки по району, наматывая километры и болтая обо всём на свете. Погода балует. Да и с кормлением проблем нет. Если Алиска проголодается, я могу присесть на скамейке в парке, прикрыться и покормить её без лишней суеты. А потом так же неторопливо продолжить путь, пока не придёт время возвращаться домой.

Сегодняшний день с самого утра выбивается из привычного ритма. Всё валится из рук. Ничего не складывается.

Полчаса я бьюсь с неработающим лифтом и звоню в управляющую компанию, но в ответ получаю лишь дежурные обещания скоро всё починить. В итоге тащу коляску туда и обратно сама. К счастью, живём мы всего лишь на третьем этаже — это хоть немного спасает от отчаяния.

А потом выясняется, что это не единственная поломка, и настроение заметно портится.

С рабочего ноутбука слетают все программы для обработки фотографий, а в очереди — двадцать участниц проекта, которым нужно отдать готовые снимки в течение ближайших двух недель. Для моего уровня ответственности это настоящая катастрофа.

Я пытаюсь разобраться сама, но быстро понимаю, что проблема куда серьёзнее, чем казалось. Сначала думаю отвезти ноутбук в сервис, но всё же решаю попросить помощи у мужа. В конце концов, он умеет находить сбои и устранять их причину. Это будет моей маленькой компенсацией за его разрядку. Один-один, так сказать, пусть и с разными запросами.

В честь вчерашнего загула в баре с друзьями Паша приезжает домой на час-полтора раньше обычного. Как только он моет руки и переодевается, я передаю ему эстафету в виде дочери и заканчиваю готовку ужина: рыба, рис и салат. Несмотря на грудное вскармливание, я позволяю себе всё, но стараюсь, чтобы рацион оставался здоровым.

Потом мы меняемся: я забираю Алиску и даю мужу возможность спокойно поесть на кухне.

Купаем вместе — слаженно и на автомате. Как всегда.

Прежде чем закрыться в спальне, я вручаю Паше ноутбук с просьбой посмотреть, в чём могут быть неполадки, если ему это несложно, конечно.

Быстро расстёгиваю бюстгальтер. Занимаю удобную позу. Дочь нервничает, дёргая ручками и ножками. Кажется, голодная, но Алиса хватает сосок и тут же выпускает его. Такое бывало и раньше, но я всё равно не могу не тревожиться.

Некоторое время хожу по комнате взад-вперёд, а потом возвращаюсь на место и повторяю попытку. Предполагаю, что у Алисы болит животик, поэтому прижимаю её к себе, напеваю что-то тихое и мерно покачиваю, чтобы боль отпустила.

Она засыпает у груди, но явно голодная. Скорее от усталости, ища во мне больше утешения, чем еду.

Я чувствую себя выжатой этим днём. Такие дни случаются, и остаётся только принять их как неизбежность.

Бесшумно выскальзываю из детской, иду в душ, а потом сразу в комнату Паши, чтобы проверить, как продвигается дело с моими программами. Дверь он почти никогда не закрывает, поэтому я вхожу без лишних вопросов.

У стены стоит раскладной диван. Слева от него — просторное кресло, рядом с которым деревянный журнальный столик. На столике открыт мой ноутбук.

— Что-то получается? — интересуюсь, подходя ближе.

— Да, — кивает Паша, не отрываясь от экрана. — У тебя слетела часть софта после обновления. Комп сам накатил апдейт, а вместе с ним слетели некоторые настройки и драйверы. Поэтому программы и не запускались

Я морщу лоб.

— И что теперь?

— Я установил недостающие пакеты и обновил ключи. Заодно почистил реестр — там тоже был бардак. Теперь всё работает нормально, но на будущее я отключил автообновления, чтобы это снова не повторилось.

Паша жестом подзывает меня ближе, чтобы что-то показать. Я собираюсь подойти, расправляю подол платья и мнусь, прикидывая, куда лучше сесть — на широкий подлокотник кресла или диван. Но захват на запястье не оставляет мне возможности принять решение самостоятельно.

Взгляд голубых глаз топит в своей глубине, лишая опоры. Рябь мурашек пробегает по предплечьям, когда я располагаюсь между широко разведённых ног мужа, опираясь лопатками в его грудь и чувствуя себя обезоруженной.

Тело откликается. Волнами, дрожью, тонкой вибрацией. Изнутри поднимается плавный жар, будто кто-то неустанно раздувает угольки, доводя их до пламени.

Дыхание сбивается, ладони влажнеют, и даже кости теряют прочность, становясь податливыми, как расплавленный воск.

— Минуту — и можно будет забрать, — хрипловато произносит Паша.

Он одет только в шорты, и наши ноги плотно касаются друг друга. Его тепло ощутимо, как и твердость, и сила, а щекочущее прикосновение волосков к моей коже заставляет меня не только затаить дыхание, но и сильнее сжать колени, чтобы скрыть смесь неловкости и тяги, от которой так просто не избавиться.

Правой рукой Паша ловко орудует мышкой, лежащей на подлокотнике кресла, показывая, где и что теперь находится, а вот левой, в собственническом жесте, без какого-либо спроса, обвивает меня за талию, прижимая теснее к себе.

Экран перед глазами плывёт, потому что мысли сосредоточены не на программах, а на том, как собрать себя в кучу и не позволить выдать волнение, сжимающее горло.

Воздух вокруг густеет и становится вязким. Концентрированный мужской запах, переплетённый с мощной, давящей энергетикой, поднимает во мне то, что я так тщательно прятала под слоями самообладания. Что-то дикое. Первобытное. Инстинктивное.

Хотя всего несколько минут назад я вышла из душа, успеваю снова взмокнуть. От окончательного падения в бездну инстинктов спасает лишь мысль, что минута не длится вечно, даже если она такой кажется.

— Твоя… Оксана Станиславовна случайно не работает в выходные или в будние после шести? — вдруг спрашивает Паша, по-прежнему глядя в экран и абсолютно невозмутимо разговаривая, хотя разговор о таких вещах априори не может быть спокойным. — Я бы мог отпроситься и посидеть с Алисой, пока ты пройдешь обследование.

С трудом прочищаю горло и опускаю взгляд на клавиатуру, где буквы сливаются в одно размытое светящееся пятно.

— Я уже была у врача. Ещё вчера, — наконец признаюсь.

Пальцы на моём животе дёргаются, а затем чуть глубже вдавливаются в кожу, как предупреждение и обещание одновременно.

— Почему не сказала? — роняет то ли с обидой, то ли с непониманием.

— Просто… не успела.

Значок загрузки на экране добегает конца, ставя запятую в нашем разговоре, а вот точку ставит дочка. Её пронзительный плач мгновенно заставляет меня сбросить руку с живота и сорваться с места.