26

«Как обстановка? Нужна подмога?» — приходит сообщение от Паши.

Я давно покормила дочку и теперь сижу на кровати, не зная, чем себя занять. Руки сцеплены в замок, взгляд упрямо упирается в стену.

Нужно собраться с духом и забрать ноутбук, потому что по плану у меня много работы — минимум две девочки на обработку, а лучше три. Но осознание того, что Паша владеет новой информацией, оборачивается ловушкой, в которую я сама себя загнала. Это тот самый случай, когда ложь оказалась бы во благо.

«Нет, не нужна», — набираю ответ.

«Спит?»

«Да».

Экран слепит глаза, мешая сосредоточиться. Сердце то сжимается, то отпускает, будто за рёбрами раскачиваются качели, и в этой раскачке есть что-то мучительное. Не тошнотворное, а щемящее, затягивающе-захватывающее.

«Придёшь?» — прилетает от Пашки.

Нет, нет, нет.

К щекам приливает краска. Я ёрзаю, не находя удобного положения.

«Или лучше я к тебе?», — добавляет он через секунду, толкая меня к решению или падению. А это здесь почти что синонимы.

«Дай мне, пожалуйста, пять минут. Я приду, да».

Прибавив свет на ночнике, открываю шкаф и перебираю полки. Одежды у меня немало, но сейчас ни одно домашнее платье не кажется достаточно уместным, чтобы показаться в нём из спальни.

То же самое с бельём.

Мне никогда не было нужды покупать кружева. Я их ненавижу: кожа сразу начинает зудеть. Поэтому выбираю чистый, практичный хлопок.

Промучившись в раздумьях больше пяти минут, я всё же надеваю самое короткое для себя платье с тонкими бретельками и облегающим силуэтом, и выхожу в коридор на адреналине, который стирает границы и разрывает тело энергией.

Обстановка в комнате почти не изменилась. Ноутбук стоит там же, где я оставила его в последний раз. Единственное, что бросается в глаза, — разложенный диван со свежим постельным бельем. Лучше даже не думать, с какой целью, потому что в голову не приходит абсолютно ничего приличного.

Паша сидит в кресле, перекатывая в руке бутылку воды и разговаривая по телефону. Судя по тону, с мамой.

У них очень тёплые, доверительные отношения. У всей семьи. И ещё они все невероятно тактильные, даже Паша. А мне приходится буквально переламывать себя, чтобы учиться у них проявлять любовь к окружающим и дочери. Потому что даже мои родные родители считали чувства чем-то лишним, не говоря уже о приемных. Надеюсь, у меня это выходит гораздо лучше.

— Ладно, я тебя завтра наберу, — произносит Паша, поднимая взгляд и задерживая его на моём лице. — Сейчас не могу говорить. Спасибо, и вам доброй ночи.

Сжав и разжав бутылку, он резко ставит её на угол стола и переводит внимание на меня. Во всём — в его манере смотреть, в жестах, в сжатых челюстях — читается одно: дальше избегать его я уже не смогу, даже если попробую.

Щёлкнув выключателем, гашу свет в спальне и выхожу вперёд, освещаемая лишь экраном ноутбука.

Сердце то взлетает, то падает, а потом делает круг на триста шестьдесят и настоящее «солнышко», когда я оказываюсь вплотную к мужу. В кольце его рук, в скользящих по бёдрам ладонях, в прикосновении губ сквозь тонкую ткань платья. Вся его тактильность прорывается наружу. Вся до последней капли. И мне стоит усилий просто опустить руки на широкие плечи Паши, провести по изгибу шеи и зацепиться за ворот футболки, чтобы переступить через внутренний барьер.

Это… непривычно. Чертовски странно. Но невыносимо приятно.

Я так жаждала, чтобы Паша перестал злиться — и он перестал. В нём не осталось ни тени агрессии, ни укола раздражения. Только пылкость и близость. Но какой ценой дались эти перемены? На чём всё держится, кроме чувства долга? И не обернутся ли эти игры горькой ошибкой, а не пользой?

Жаль, я совсем не успеваю об этом подумать…

Моё платье поднимается вверх, и я ощущаю прохладу на коже — до тех пор, пока Паша не прижимается губами к ложбинке пупка, имитируя ласку там, где я жду её сильнее всего и где стесняюсь больше всего.

Смотреть на него сверху вниз, такого заряженного и настойчивого, невозможно без дрожи. Острой и волнительной. Я стою между его ног, чувствуя, как напряжение в крепком теле перекатывается в моё вместе с каждым новым поцелуем. Будто электричество пробегает по венам, обжигая изнутри.

Паша вскидывает взгляд, меняя траекторию от пупка к линии трусиков. Несмотря на слабое освещение, я вижу, что его глаза темнеют, превращаясь из привычно голубых в цвет штормового моря, как перед бурей.

Меня пробирает, разматывает. Колени подгибаются, и единственное, что не даёт упасть, — желание прижаться к нему теснее. Я словно тряпичная кукла без каркаса.

Раздуваю ноздри. Трогаю затылок мужа — жёсткие, словно проволока, волосы. Короткие, под ёжик. Это ощущение заставляет задержать руку и поощрить его робким, осторожным движением.

Не сводя с меня взгляда, Паша касается губами лобка поверх легкой материи трусиков, смачивает её слюной и перемещается дальше, хотя ткань и без того напитана моей влагой.

Он помогает мне поднять ногу и устроить её сбоку от своего бедра, затем так же направляет вторую, усаживая меня сверху. Оказаться с ним лицом к лицу — всё равно что прыгнуть в пропасть без страховки: опасно, рискованно и невероятно захватывающе. Это значит принять правила игры, которые он задаёт, как бы ни тянуло отступить назад.

Наш поцелуй сумбурный. Мы сталкиваемся зубами, прежде чем находим нужный ритм и сливаемся в мягкий, глубокий поцелуй. Он недолгий, но его хватает, чтобы довести решение до некой точки невозврата.

— Что мне делать? — шепчу, и сама не узнаю свой голос.

Мне не стыдно об этом спрашивать по той простой причине, что Паше, как никому другому, известно: он был моим первым. Первым и единственным мужчиной. Несмотря на неудачный секс, никого другого рядом с собой я и не представляла.

Паша не насмехается над моим вопросом, но чуть вздёргивает уголки губ и нащупывает сбоку завязки на платье. Одним движением он дёргает за них, освобождая доступ к моему телу.

— Ничего, расслабься.

Я жестом прошу мужа снять футболку и наблюдаю, как ткань скользит по его торсу, открывая рельефные мышцы.

Его кадык заметно дёргается, когда он сглатывает.

Между моих ног — камень. Всё его тело — горячий, твердый камень. Я покачиваюсь вперёд-назад, пока Паша ловко стягивает бретельки, спускает бюстгальтер и припадает к груди, заставляя меня выгнуться ему навстречу.

Я заранее говорила о некоторых особенностях своего организма, предупреждала, что может появиться молоко. Теперь жжение в сосках становится почти нестерпимым, но его это только больше заводит. Тем более что мы оба уже мокрые, а запах возбуждения давно смешался в один.

— Не ожидал, что под твоей одеждой скрываются такие формы, — признаётся он, поднимая голову.

Мурашки бегут по коже россыпью, не оставляя ни единого сантиметра в покое. Если это комплимент, то я не знаю, радоваться ли ему.

— Перестань… — едва выговариваю, подбирая слова.

— Почему?

Голос Бессонова звучит низко и упрямо. Это не значит, что он переступит грань, но ждать от него уступок — наивно. Во всём, что касается его намерений, будь то комплименты или что-то иное, у него всегда есть своё мнение.

— Не надо…

Наши губы снова встречаются. Я ощущаю их сладость, и стоит его языку толкнуться к моему — внутри всё переворачивается вверх дном.

Платье сползает с моих плеч и падает на пол. Паша укладывает меня на диван и, не теряя ни секунды, опускается к ногам, разводя их шире.

В висках стучит набат. Кажется, всё начинается.

Я запрокидываю подбородок к потолку и зажмуриваюсь, позволяя себе провалиться в ощущения, прочувствовать их каждой клеткой.

Его рот чередует движения со скользящими касаниями языка: от внутренней стороны колена до резинки трусиков, прежде чем он смело добирается до самого центра. Тонкая полоска отводится в сторону. Я выгибаюсь дугой и теряю контроль, когда его язык накрывает меня и проникает во влажное тепло.

Я стону, забывая о сдержанности и подаваясь бедрами навстречу.

Паша забрасывает мою ногу себе на плечо, его дыхание обжигает нежную кожу, и в этом положении он добирается до меня ещё глубже. Каждый росчерк языка, рисующий зигзаги на моем клиторе, отзывается в теле приливом вибрации — от кончиков пальцев и до затылка.

Давление, сила, напор — это именно то, чего я жду.

Свободная рука Паши ложится на мой живот, другой он удерживает бедро. А я, чтобы занять свои руки, перебираю его пальцы и играю с ними, придавая жесту интимный оттенок.

Дыхание разгоняется до хрипа.

Влажные звуки, заполняющие комнату, терзают каждую нервную клетку.

Слегка приподнявшись на локтях, я смотрю на широкие плечи и светлую стриженую макушку у моих ног и успеваю подумать, что муж лижет меня так откровенно и грязно, что я готова умолять его не останавливаться, прежде чем наши взгляды схлёстываются — в противостоянии, в вызове, в жажде. Его взгляд печётся, разбирая мою выдержку по крупицам.

Яркие огни, как фейерверки, вспыхивают в сознании, и мир теряет очертания.

Я извиваюсь, упираясь ступнёй в мужское плечо. Не отталкиваю — скорее ищу опору.

Спазмы накатывают волнами, одна за другой. Пронизывают тело, лишая баланса. К щекам приливает жар, а выдохи рвутся наружу — частые, тяжёлые, сбивчивые.

Последний штрих ставит окончание в этом безумстве, когда настойчивый язык Паши сочетается с резким вторжением двух пальцев. Последняя мысль, до того как я окончательно срываюсь в пропасть: я хочу его член. Боже. Когда-нибудь я хочу в себе его член.