40

В раздевалке душно, воздух стоит тяжёлый, почти без движения.

Открыв сумку, снимаю с себя уличные вещи.

У соседнего шкафчика возится Антон, а напротив Димон с важным видом хвастается новой тачкой и рассказывает, как они вчера отлично отдохнули в «Облаках».

Я слушаю его вполуха, но мыслями варюсь в своём. В привычных бытовых заботах. Завтра нужно будет успеть вырваться к детскому педиатру и ещё затащить друзей на ремонт. Желательно утром, к восьми. В крайнем случае — к половине девятого. Когда у тебя семья и ребёнок, ранний подъём даётся легко. А вот когда ты холост и не обременён обязанностями — совсем другое дело. Я знаю, потому что сам когда-то был таким.

— Мы с Элькой завалились ко мне где-то в половине пятого, — делится Димон. — Не бухие, но выжатые в ноль, потому что всю ночь отплясывали на танцполе. Там, оказывается, известный диджей приезжал — друг нашей Маринки…

Сменив футболку и шорты с логотипом команды, я сажусь на скамейку и начинаю натягивать гетры. На знакомом имени спотыкаюсь. Срабатывает ебучий рефлекс.

Димон тараторит о том, что этот диджей прилетел прямо из Франции и он зачем-то взял у него автограф, а потом вдруг переключается на меня:

— Паш, а ты видел, что Маринка на трибунах сидит?

Я скалюсь, стараясь, чтобы это выглядело как ухмылка, а не нервный тик, попутно зашнуровывая бутсы.

— Ну видел. И что?

— Да ничего особенного. Пока ты на игры не ходил — её и близко тут не было. А стоило мне сказать, что завтра ты выходишь на поле, сразу нарисовалась и напросилась приехать сюда с Элькой. Совпадение? Не думаю.

— Слушай, я вот не помню, ты тогда на проводах её трахнул? — интересуется Антон, почесывая затылок. — Или тема так и осталась открытой, поэтому она за тобой таскается?

— Никто за мной не таскается, — резко отрезаю. — Остальное у неё самой спроси, если так любопытно.

— Помню, как вы по дёснам давали, а что было потом, хоть убей, не вспомню. Но ладно, спрошу потом при случае.

Я поднимаюсь со скамейки и машинально проверяю себя: часы и кольцо сняты, щитки на месте, шнурки затянуты достаточно туго.

Под свисток мы вываливаем из раздевалки врассыпную.

У меня есть пара минут, чтобы освоиться на поле, и этого хватает, чтобы зацепить взглядом Марину, устроившуюся в первых рядах трибуны.

Я знал её заочно.

Слышал, что получила титул «Мисс универ» и прошла дальше. Когда увидел её на игре, она сидела рядом с Аней, меня торкнуло не на шутку. Как удар в солнечное сплетение: короткий, резкий и без предупреждения.

Я ловил себя на том, что чаще смотрю на трибуны, чем на мяч, но это не помешало тогда забить решающий гол.

На вторую игру Марина тоже пришла — в коротком жёлтом платье и с распущенными волосами. Казалось, каждый её жест был создан, чтобы сбить мне концентрацию, хотя, уверен, делала она это вовсе неосознанно.

После матча она подошла поздравить меня. Пока проводилась фотосъёмка с командой, мы успели обменяться парой фраз — и именно тогда она пригласила меня на проводы перед своим отъездом.

Я пообещал, что приеду, и, хоть задерживался, мчался к ней, как дурной.

Думал, месяц-два её работы в Париже как-то переживу. Верил, что у нас что-то выйдет. А потом — мерзкое ощущение полного наебалова. Как мордой об асфальт.

Я ненавижу чувствовать себя уязвимым или слабым, но с ней это случилось. С ней и с Аней. Аню я простил автоматически — априори, потому что она родила от меня дочку. От первой же мне больше ничего не нужно… хотя, может, я и лукавлю. Потому что сам уже ни в чём не разбираюсь.

Капитаны обмениваются рукопожатием и тянут жребий. Мяч устанавливают в центр, раздаётся свисток арбитра — и игра начинается.

Я ощущаю себя на подъёме. Бодрым, с ясной головой и лёгким телом.

Соперники откровенно некомпетентные, но при этом агрессивные. «Рубилово ради рубилова» — это про них.

Они бросаются в каждый стык и лезут в подкаты даже там, где мяч уже ушёл. Толковой тактики у них нет, зато есть дикое желание бить по ногам и этим компенсировать полное отсутствие комбинационной игры.

С одним из их полузащитников у меня сразу не складывается. Он постоянно цепляет по мелочи: то на пятку наступит, то сбоку заденет, то локтем в ребро ткнёт. Судья пару раз делает замечание, но дальше не идёт — оценивает по интенсивности. В городских лигах вообще позволяется играть жёстче, иначе матч превращается в череду остановок.

На десятой минуте я получаю мяч в центре, но этот ебнутый полузащитник снова виснет сзади — хватает за плечо, толкает в спину. Я прикрываю мяч корпусом, а он врезается ещё наглее. В итоге, чтобы стряхнуть его, я резко разворачиваюсь, задеваю рукой и прижимаю корпусом сильнее, чем разрешено.

Тот падает, как подкошенный. Свисток. Судья подходит и показывает жёлтую карточку. Я вскидываю руки, мол, без злого умысла, но мысленно понимаю, что перегнул.

Во время тайм-аута выхожу с поля и откручиваю бутылку. Сперва полощу рот, а потом лью воду на лицо и шею. Холодные струи стекают за шиворот и смешиваются с потом. Кажется, я постепенно оживаю, выравнивая пульс.

Счёт остаётся нулевым, когда начинается второй тайм, и напряжение растёт.

Мы прибавляем в темпе и начинаем давить соперников на их половине. На пятнадцатой минуте я открываюсь под пас, прорываюсь по центру и, получив мяч вразрез, оказываюсь один на один с вратарём. Удар — и мяч в сетке под оглушающий гул стадиона.

У соперников кипит злость, и уже в следующем стыке тот самый отбитый полузащитник летит в подкат прямой ногой, срубая меня вместе с мячом. Я падаю, и боль мгновенно простреливает щиколотку. Свисток звучит почти сразу. Судья мчится к месту фола и без колебаний показывает красную карточку.

Соперника удаляют, а я сигналю на замену. С организацией медпомощи всё печально, поэтому максимум, что удаётся найти, это мокрое полотенце вместо холода, которое я прикладываю к ноге.

За пятнадцать минут до конца игры я опускаюсь на скамейку запасных, сосредоточенно глядя на поле и лишь краем глаза замечая движение сбоку.

Дыхание сбоит.

Поворачиваю голову, прищуриваюсь и сквозь жар и шум пытаюсь сфокусироваться на Марине, которая подошла и протягивает пакет со льдом, подготовившись куда лучше организаторов.

Я медленно провожу по ней взглядом с головы и до ног, даже не пытаясь скрыть того, что делаю это демонстративно.

— Так ты примешь от меня помощь или нет? — спрашивает она с недоумением и, когда я всё-таки беру лёд, садится рядом.