41

Убираю влажное полотенце от щиколотки и приспускаю гетры.

Холод приятно обжигает кожу, когда я прикладываю лёд к ноющему ушибу. Для удобства упираю ступню в скамейку напротив и откидываюсь назад, позволяя телу немного расслабиться после напряженной игры.

Марина ерзает на месте, будто не знает, куда деть руки и ноги.

Время от времени я ловлю на себе её взгляды. По нарастающему жжению в виске понимаю, что она разглядывает мой профиль дольше, чем это уместно.

Я с самого начала нашего взаимодействия — набыченный. Мне не десять лет, чтобы мстить или строить из себя жертву, но внутри всё равно зудит упрямый порыв заявить о своём характере.

Я до конца не понимаю, чего она добивается и на чьей стороне играет — за подругу или против неё. То ли это проверка на вшивость, то ли обычное человеческое желание помочь. Моё же желание одно — пересадить её подальше, к Эле. Не потому, что я не умею отстаивать свой выбор или расставлять акценты. И уж точно не потому, что Марина способна меня скомпрометировать. А только потому, что её присутствие заставляет копаться в мыслях, искать скрытый смысл и строить ненужные догадки. Именно тогда и выясняется, что с логикой у меня беда. Всё куда хуже, чем я думал.

— Ты хорошо сыграл, — наконец произносит она после нескольких минут молчания, решившись нарушить паузу. Её слова звучат как комплимент, а в тоне слышится искренняя убеждённость: — Думаю, больше никто, кроме тебя, гол уже не забьёт.

Я хмыкаю, не отрывая взгляда от поля:

— С чего ты так решила?

— Потому что остальные явно не дотягивают, — отвечает Марина без колебаний, будто это само собой разумеется.

— Ты ошибаешься. Кроме меня на поле есть ещё немало тех, кто способен решить исход матча.

— В отрицательную пользу?

Накал взлетает на пик, и я машинально подаюсь вперёд, когда Антон принимает пас и набирает скорость. Он корпусом отсекает защитника и на пару секунд оказывается один. Свободный, в чистом пространстве.

Я терпеть не могу, когда в такие моменты кто-то лезет под руку криками с трибун, поэтому скриплю зубами и матерюсь про себя.

Казалось бы, идеальный момент, просто охуенная возможность, но дальше всё начинает буксовать. Антон тянет время, передерживает мяч, добавляет ненужный финт, и в итоге тот уходит чуть в сторону. Этого хватает, чтобы подключившийся соперник врезался в него плечом, и атака рассыпалась сама собой.

— Я же говорила, — заключает Марина, устроившись поудобнее и скрестив руки на груди, с видом знатока.

— До конца игры ещё десять минут, — напоминаю я.

— Ну-ну, посмотрим. Между прочим, как нога? Уже лучше?

Я прижимаю лёд к ушибу, но холода не воспринимаю. Телу так жарко, что кубики мгновенно тают, оставляя на коже влажные дорожки. Кровь всё ещё шумит после игры, мышцы дрожат, а жар распирает изнутри, поэтому эффект почти минимальный.

— Да, норм, — сухо отвечаю.

— Рада, что тебе легче. Удивительно наплевательское отношение организаторов к игрокам.

— Где ты лёд, кстати, взяла?

— Здесь через дорогу находится супермаркет, — указывает рукой Марина. — А ты думал, наколдовала?

— Я ничего не думал на этот счёт, — мотаю головой, сохраняя безразличное выражение лица, но периодически ощущая жжение в виске.

— Помню, был у меня один звёздный проект, — вспоминает Марина и шумно вздыхает. — Снимали рекламную кампанию для косметического бренда. Представь: утро, поле, роса. Я — в пышном платье, с огромным сооружением на голове, должна бегать по траве и выглядеть лёгкой и изящной. В кадре всё красиво, а на деле — полный абсурд. Трава скользкая, я на каблуках (почему каблуки в поле — не спрашивай, так решили), после двух часов сна. Бегу, улыбаюсь в камеру, и вдруг улетаю в обрыв, подворачивая щиколотку. Но, напуганная агентскими штрафами, молчу и отрабатываю съёмку до конца.

Марина коротко смеётся, расслабляется и невзначай цепляет мою ногу острым носком туфли. Почувствовав это, тут же дёргается. Я же, в отличие от неё, так и не могу расслабиться до конца. Внутри не отпускает ожидание подвоха.

— В итоге подвывих и огромный синяк, — продолжает она. — Но самое обидное, что для рекламы выбрали именно тот кадр, где я лечу вниз. Мол, эмоции, живая динамика…

Я усмехаюсь, задвигая пакет со льдом под скамейку. Поворачиваю голову, ловлю взгляд Марины и понимаю, что она явно ждёт от меня куда большей реакции. Во всяком случае, в глазах вспыхивает вызов.

— Это забавно, — наконец произношу я.

— Да. Очень, — кивает Марина и, на секунду поджав губы, вдруг обращается ко мне по имени: — Паш…

— М?

На соседнее сиденье падает Никита, кладёт руку на спинку моего сиденья и, слегка наклонившись, тихо сообщает:

— Капитан, там это… жена твоя пришла.

Резко дёрнув головой, чувствую, как сердце сбивается с ритма, прежде чем осмотреться.

В проходе между рядами, я замечаю знакомый силуэт, подсвеченный закатным солнцем. В эргорюкзаке на груди у Ани — наша дочь. Рядом стоит Лика, щурясь и прикрывая глаза ладонью.

Я встаю и пробираюсь вперёд, ощущая, как ноги работают быстрее головы, несмотря на травму. Каждый шаг отдаётся болью, но она тонет в адреналине.

Я сам позвал жену на матч, но до последнего сомневался, что она воспримет это приглашение всерьёз и приедет.

Преодолев расстояние в считанные секунды, оказываюсь рядом и притормаживаю, пытаясь перевести дыхание.

— Мы с Ликой застряли в пробке, — улыбается Аня. — Совсем немного не успели.

Заняв места в верхнем ряду почти под самый финал, я беру дочку на руки, чмокаю в пухлую щёку и поворачиваю её лицом к полю.

У Алисы Павловны сейчас тот возраст, когда всё вокруг в новинку, и каждый шум или вспышка света отражаются на лице удивлением. Я размягчаюсь, и вся моя набыченность в один миг слетает, будто её и не было.

— Чуть подрастёшь, научишься бегать — и будем вместе гонять мяч, — говорю размеренно, пока дочка вертит головой по сторонам. — А когда начнёшь забивать голы, куплю тебе бутсы со стразами и футболку с надписью «папина гордость номер один».

Аня ставит сумку на соседнее сиденье и переводит взгляд на затылок Марины, устроившейся впереди, а потом — на меня. В её реакциях нет ни ревности, ни тени раздражения, ни того скрытого укора, который мог бы навалить мне отрезвляющих пощечин. Это путает ещё больше.

— Мне уже сказали, что ты забил гол, — произносит она. — Значит… это всё-таки был миф?

Я улыбаюсь в ответ, замечая, как её щёки розовеют: и я, и она вспоминаем об одном и том же — о сексе.

— Разумеется, миф.