45

— Значит, всё? Я больше не твоя лучшая подруга? — Марина сыплет вопросами один за другим. — У тебя теперь Лика, да? Новый круг общения? Новая жизнь, где для меня уже нет места?

— Не переворачивай, пожалуйста.

— А как мне это понимать, Ань?

Я не уверена, но, кажется, даже сквозь громкую музыку и оживлённую речь Андрея её голос всё равно прорывается. Из шёпота превращается в требование. Такое настойчивое требование, что несколько человек поблизости уже оборачиваются.

Зная Марину как облупленную, я вполне допускаю, что она устроит разбор прямо посреди зала — на празднике, который для меня слишком важен, чтобы дать ей его испортить. Поэтому я беру её под локоть и вывожу на улицу, подальше от посторонних ушей.

Что-что, а скандалить Марина всегда умела. Я видела не один десяток её сцен — и в универе, и за его пределами. Достаточно было кому-то бросить косой взгляд или обронить кривое слово, и ссора вспыхивала мгновенно.

С нынешним настроем я могу ожидать от подруги то же самое. Бурю, претензии, эмоции.

Раньше я бы, не задумываясь, попыталась сгладить углы, но теперь не хочу. Потому что в моей жизни действительно появились новые люди и обстоятельства. Только вот ни одно из них не отменяет нашей дружбы и моего отношения к ней.

Мы выходим на улицу и останавливаемся на крыльце. Вроде бы рядом, но всё же в стороне, чтобы нас не было видно.

В руке у Марины почти допитый бокал шампанского, и она сжимает его так крепко, что кажется, тонкая ножка вот-вот хрустнет.

— Ну, говори, — нападает почти сразу же, с вызовом подаваясь ко мне вперёд.

Я глубоко вдыхаю, стараясь не опускать взгляд и не оправдываться заранее. Как ни крути, но я не совершила ничего дурного: не нарушила обещаний, не предала и не подставила. Это решение далось мне нелегко, но я принимала его сердцем.

— Мне неловко, что о крещении Алисы ты узнала именно так — случайно и спонтанно. Но это не значит, что я ставлю Лику выше или отодвигаю тебя на второй план, — спокойно разъясняю ситуацию. — В этом решении я руководствовалась не только дружбой, но и верой, традициями и семейными обстоятельствами.

— М-м…

— Как ни поступи — ты всё равно была бы обижена.

Вот только если бы я предупредила Марину заранее, она наверняка омрачила бы своим недовольством светлое событие крещения. И, может быть, в каком-то смысле даже лучше, что всё вышло именно так, как вышло.

— Я с трудом проглотила то, что Лика была свидетельницей на твоей свадьбе, — заводится подруга. — Но почему я снова должна мириться с тем, что теперь она ещё и крёстная Алисы? Практически… мать твою, родственница! А ты это скрывала!

— На свадьбу ты сама не смогла приехать, — осторожно напоминаю я. — Поэтому прошу тебя не превращать мой выбор в повод для конфликта.

— У меня такое чувство… что тот год в Париже просто вычеркнут из моей жизни. Для меня время застыло, я осталась там же, где и была. А все вокруг — друзья, знакомые, ты — изменились и пошли дальше. И теперь я чувствую себя отставшей и не представляю, как это наверстать.

— Нужно дать себе возможность освоиться, — пожимаю плечами.

— Твои советы неактуальны, Аня…

Скрестив руки на груди и прижимаясь лбом к стеклу, я вглядываюсь в окна студии, чтобы уловить хотя бы кусочек происходящего внутри. Как ни крути, у меня праздник. День, который должен был войти в число самых счастливых в моей жизни. Но вместо того чтобы просто наслаждаться им, я вынуждена отстаивать своё право радоваться.

Чёрт возьми, просто радоваться!

Когда-то я принимала Марину такой, какая она есть, со всеми её недостатками и сложным характером, потому что никто из нас неидеален. Но сейчас я ясно понимаю, что больше не готова подстраивать свой мир под её настроение. Потому что это, как минимум… нечестно. Нечестно и дико неправильно.

— Были моменты, когда мне казалось, что жизнь закончилась, если тебе от этого станет легче, — нервно усмехаюсь. — Я многое прошла, и у меня тоже хватало трудностей. А что касается Лики — я уже всё сказала. Ничего из того, что ты увидела, не было сделано назло тебе. Против тебя.

— Тяжело притворяться, что ничего не изменилось, когда моя единственная подруга с каждым днём всё дальше и дальше от меня.

— Кажется, мы ходим по кругу.

— Пусть так!

Я понимаю, о чём говорит Марина. За её раздражением скрывается страх оказаться лишней. Я бы убедила её, что это не так. Что я всегда готова к диалогу и по-настоящему дорожу нашей дружбой, хотя материнство требует от меня слишком многого. Мне не всегда удаётся сохранять баланс между семьёй и друзьями, и порой чаша весов неизбежно склоняется в сторону того, что ближе и нужнее… Если бы не одно «но» — время и место. Сейчас это совсем неподходящий момент для выяснения отношений. Что, казалось бы, очевидно!

— Я стараюсь звонить тебе, когда выхожу с коляской в парк, но наши с Алисой прогулки чаще случаются непродуманно, — торопливо объясняю я. — Не знаю, что я ещё делаю не так, чтобы ты перестала вести себя как ребёнок.

— Это слишком. Резкие. Изменения! — мотает головой Марина.

— Изменения — это естественная часть жизни. И я очень надеюсь, что не должна извиняться за то, что они происходят и в моей.

На пике эмоциональных качелей из студии выглядывает Лика, машет мне рукой и зовёт поторапливаться. Праздник идёт без меня, и внутри неприятно скребёт мысль, что кто-то будто крадёт у меня этот вечер.

— Предлагаю остыть и вернуться в студию ради того, ради чего мы здесь собрались, — примирительно говорю я, вскидывая руки. — Это тоже выбор. Разжигать дискуссию или потушить.

Марина мотает головой и вручает мне пустой бокал шампанского. Этот жест означает твёрдое «нет». Упрямое, знакомое «нет», против которого бессмысленно спорить.

Она уезжает через пять минут, а я натягиваю на лицо дежурную улыбку, возвращаюсь к гостям и делаю вид, что всё в порядке, хотя на самом деле это не так. Даже когда приходит сообщение от подруги с извинениями и признанием, что ей не следовало вести себя столь эгоистично, легче не становится.

Проводив последнего гостя, я закрываю студию и вызываю такси. В дороге снова и снова прокручиваю в голове обрывки нашего разговора, как заезженную пластинку. И даже когда приезжаю домой, а на пороге меня встречают свёкры с тортом и горящей свечой, самобичевание не отпускает.

Я сижу за праздничным столом, щедро накрытым Юлией Владимировной, прижимая к себе дочку. На душе одновременно сладко и горько, но горечь всё же перевешивает и не даёт в полной мере вкусить этот момент.

На сообщения Марины я не отвечаю. Понимаю, что, возможно, где-то перегнула, но злость не отпускает. Она кипит во мне, распирая грудь и не давая вдохнуть.

Уложив Алису, я ставлю видеоняню и, недолго думая, иду к Паше в комнату. Дома мы периодически ночуем вместе. Чаще всего после особо утомительных дней, когда сил расходиться по комнатам просто не остаётся. Но здесь, у свёкров, у нас по-прежнему отдельные спальни.

В его — пусто.

Я оглядываюсь, а потом опускаюсь на кровать, устраиваясь по-турецки и проводя ладонью по покрывалу.

Паша заходит минут через десять. Торс всё ещё блестит от влаги, волосы мокрые. Я ловлю себя на желании вдохнуть его запах и ощутить знакомую колючесть его затылка под пальцами.

Судя по всему, он явно не ожидал застать меня здесь — на кровати. Потому что обычно инициатива исходила от него. В сексе Паша всегда задавал правила, и до недавнего времени меня это вполне устраивало. Именно муж показал мне, что близость может быть не только удовольствием, но и способом выплеснуть и сжечь всё то плохое, что копится внутри. Даже очень-очень плохое.

Паша смотрит на меня долго и невероятно пронзительно, напрягая височную жилку, которая подёргивается в такт его дыханию.

Он делает шаг к кровати, а я, поймав на себе любопытный взгляд его голубых глаз, стремительно темнеющих и становящихся глубже, поддеваю край майки и стягиваю её через голову.

Под ней, естественно, нет бюстгальтера.