61

Паша появляется в детской почти сразу после того, как я отвечаю ему «да».

Да, ему можно войти.

Разумеется, можно. Ради этого я здесь и осталась.

Здоровая атмосфера между родителями, даже если они больше не вместе — это лучшее, что можно дать ребёнку. И я сделаю всё, чтобы её сохранить. Буду поддерживать, питать, взращивать. Чтобы дочка никогда не росла между двух огней и всегда чувствовала себя в безопасности.

До того как Паша успевает появиться, я бросаю взгляд в зеркало.

На мне всё ещё нарядное платье и украшения. Волосы ровные, гладкие, блестящие. Не понимаю, что именно в этом его раздражает и почему он порой смотрит на меня, как на незнакомку. Но мне нравится. Очень. Сбылась моя маленькая мечта.

— Не могу её поймать, — растерянно развожу руками, когда открывается дверь. — Алиса перевозбудилась после праздника и теперь собирается играть без остановки. Особенно с кукольной коляской, которую подарили твои родители.

— Может, всё-таки дать ей то, чего она хочет? — хрипло спрашивает Паша, измеряя шагами комнату.

Я вскидываю подбородок и на секунду теряю нить разговора, спотыкаясь о его взгляд. Спокойный и внимательный, но наполненный внутренней, пружинящей энергией.

Эта энергия бьёт через край. Она в резких движениях, в словах, в развороте плеч. Меня чуть пошатывает, потому что во мне самой сейчас — ноль целых, ноль десятых процента запаса сил.

— Не думаю, что это хорошая идея, — качаю головой. — Лучше попробуй сам её одеть.

Передав Паше детскую пижаму, подхожу к открытой сумке, которую уже начала собирать.

Мои передвижения всю неделю зациклены на трёх точках. Квартира-студия-дом свёкров. Каждый день одно и то же. Каждый. Я собираю вещи, а потом разбираю их снова.

Мазнув взглядом по стоящим на тумбе цветам — своим и Андрея, Бессонов на лету подхватывает дочку под мышки и усаживает на кровать.

В физическом плане она у нас ранняя. Рано начала сидеть, ползать и ходить. Но я всё равно постоянно настороже.

— Полегче, Алиса Павловна, не буксуй, — мягко говорит Паша, боднув её лбом. — Сейчас быстренько оденемся — и всё, порядок. Отпущу, обещаю.

А потом, почти не меняя тембр, обращается уже ко мне. Так неожиданно, что я не сразу понимаю, кому адресованы его слова:

— Как твои дела?

Я поднимаю глаза и замечаю, что он наблюдает за мной через кровать, чуть прищурившись.

Алиса дёргает ногами, как заводной механизм, и Бессонов никак не может попасть в штанину пижамы. Но это не мешает ему параллельно следить за моей реакцией.

— Нормально, — отвечаю после короткой паузы. — Немного устала.

— День выдался насыщенный.

— О, да.

— А в целом? — не отступает Паша, пытаясь считать что-то между строк.

К чему идёт разговор, наверное, очевидно, но я не уверена, что готова обсуждать это самое «в целом». Тем более сегодня, когда тело напоминает желе. Да и мозг, если честно, тоже.

— В целом я чувствую себя… легче. Свободнее, наверное, если мы говорим об одном и том же, — произношу как есть.

— Об одном и том же, — кивает Паша.

— Ладно.

Под рёбрами неприятно тянет, но я не подаю виду.

Скомкав свитер, который ещё недавно аккуратно складывала, запихиваю его в сумку к остальным вещам. Механические движения — просто способ занять руки, чтобы не думать.

Отпустить Пашу нужно было прежде всего мне самой. Ради себя. Чтобы не свихнуться. А я непременно свихнулась бы от ревности, неопределенности и постоянных «а вдруг».

— Когда ты улетел, я наконец выдохнула, — продолжаю делиться. — И теперь не чувствую вины. Ни за то, что всё это затеяла, ни за то, что вовремя не остановилась, ни за то… что писала тебе под чужим именем. С камнем на сердце, знаешь ли, по жизни идти гораздо труднее.

— Зачем ты, кстати, писала? — между делом спрашивает Паша, одновременно борясь с юной преступницей, которая лупит его ногами по прессу, пока он на автомате просовывает крошечные руки в рукава.

Беззаботность, с которой прозвучал его вопрос, не спасает от того, что пульс начинает яростно стучать в висках.

Казаться в глазах мужа негодяйкой, решившей поиздеваться над ним, точно не входило в мои планы. Но признаться в собственной слабости казалось чем-то вроде смертельного приговора. По крайней мере, так было раньше. Не сейчас.

Я перестала стыдиться того, что просто пыталась обратить на себя внимание в переписке, выдавая себя за другую. Пусть даже таким вот способом. Дурацким способом.

— А что? Тебе разве не рассказали? — отвечаю вопросами на вопрос, заправляя волосы за уши.

— Я хочу услышать это от тебя.

Я вздёргиваю брови, бросая сумку полупустой. Чем бы я ни занимала себя — всё без толку. Мысли клубятся в голове, не поддаваясь контролю.

Собравшись с силами, я решаюсь сказать прямо, как есть, раз уж мы затронули эту тему:

— Я не стебалась, когда писала тебе от имени Марины. Не передавала никому ни одного твоего сообщения. Ни с кем их не обсуждала. Я была в тебя влюблена. И в моих поступках не было ничего злого. Каждое слово, которое я вкладывала в переписку, было взвешенным и обдуманным. Оно шло от души.

Паша замирает и несколько секунд просто смотрит на меня, будто забыв, чем вообще занимался.

Нотки веселья, недавно мелькавшие в его голосе и движениях, рассыпаются в пыль. Теперь их нет. Есть только тяжёлый, давящий взгляд, от которого внутри всё переворачивается.

— Давно?

— Что — давно? Влюблена? — переспрашиваю и встречаю короткий кивок. — Несколько лет как. Но это уже не имеет значения, потому что, думаю… Я считаю, что нам нужно развестись.

Выдавив из себя эту фразу, я вытягиваюсь в струну.

Бессонов поднимается на ноги, сжимает челюсти и кладет руки на талию.

— Да хуй там, — говорит абсолютно невозмутимо, как будто… не знаю, я предложила посмотреть тупую комедию, а не закрыть документально важный момент.

— Не матерись, пожалуйста, при ребёнке. Если не хочешь, чтобы первое слово было не «папа», а то самое, что ты сейчас сказал.

— Извини. Нет, — отрезает он.

Подхватив Алиску на руки, Паша легко подкидывает её вверх.

Несмотря на растянутые в улыбке губы, в выражении лица есть что-то такое… мрачное, что выдаёт то, что он оценивает мои слова. Переваривает. Пытается понять всё правильно. С первого раза.

Вот только это «правильно» почему-то никак не вписывается в его собственные планы. Это становится для меня открытием.

— Хорошо, — отвечаю, стараясь не дрогнуть под его давлением. — Я могу сама заняться организацией и довести процесс до конца…

Мои слова тонут в навязчивом «мама», которым дочка упорно называет Пашу.

С «папой» у нас пока не сложилось. Это следующий этап, к которому я только недавно подошла.

— …кто-то из нас всё-таки должен, — продолжаю говорить сквозь шум в ушах. — … поставить здесь окончательную точку.

Отвлёкшись от Алисы, Паша смотрит на меня сверху вниз. По-прежнему мрачно. С самым непроницаемым выражением.

Молчит и просто смотрит, смотрит, смотрит.

И чем дольше это продолжается, тем тише становится мой голос, пока не смолкает совсем. Он не говорит ни слова, но заставляет меня заткнуться куда быстрее, чем если бы перебил. Чем если бы зарядил пощечину.

— Ты не хочешь поинтересоваться, как у меня дела? — наконец выдает Бессонов.

— Как у тебя дела? — откликаюсь, не моргнув.

— С каждым месяцем всё херовее. Мне там, пожалуй, и нравится, но мне вас не хватает. Ты можешь хоть десять раз подать на развод — плевать. Всё равно ты моя жена, — указывает кивком головы на букет от Андрея. — Все равно моя, потому что мы венчаны.

Чтобы выдерживать прямой зрительный контакт, приходится буквально заставлять себя. Усмирять дыхание, держать подбородок высоко. Потому что мышцы шеи сводит от напряжения.

Атмосфера, которую я пыталась сохранить дружеской, стремительно перетекает в открытое противостояние.

С Пашей я переступила через многие собственные принципы, выжженные в сознании годами. Я их выкорчевала. Выкорчевала ради него. Но быть жертвой я себе не позволю.

— На каком этапе ты вспомнил, что я твоя жена? — мгновенно вспыхиваю.

— Я помнил об этом всегда.

— Когда трахал своих блядей в начале нашего брака? Или когда завтракал после ночи с Мариной? Когда у вас что-то пошло не так? Или всё ещё продолжается, просто ты решил усидеть на двух стульях, потому что я комфортная по всем параметрам жена?

— Аня. Ты несёшь чушь, — холодно отсекает Паша.

— Это ты несёшь чушь, особенно про венчание! Потому что, если мне не изменяет память, ты вообще ни разу не веришь в бога!

— А во что мне, блядь, верить? — бросает он, скорее себе, чем мне, обходит мою застывшую посреди комнаты фигуру и, громко хлопнув дверью, заставляет меня буквально подпрыгнуть на месте.